Читаем Генерал Алексеев полностью

Подтвердились худшие предположения Алексеева о том, что даже при отсутствии «снарядного голода» и «патронного кризиса» пагубные последствия будут иметь слабость «духа армии», упадок дисциплины и отсутствие понимания воинского долга среди подавляющего большинства частей на фронте. Стратегически, как считал Алексеев, после такого «разгрома» русская армия неизбежно должна перейти к обороне: «Продолжение войны для нас неизбежно… Но наша оборона и вероятное отступление все-таки привлекут на себя большие силы врага. Мы этим исполним наш долг перед союзниками. Без этого мы явимся предателями».

Интересна оценка результатов и последствий наступления, данная Алексеевым в интервью военному корреспонденту газеты «Русское слово» М. Лембичу. «Зная тактику австрийцев, — считал Алексеев, — думаю, что они далеко не пойдут. Неприятельская армия за минувшую зиму совершенно лишилась своего конского состава. Подвозить снаряды и орудия они могут только при помощи полевых узкоколейных железных дорог, а их с такой быстротой не проложишь. Продвинувшись верст на 80—90, австро-германцы остановятся, чтобы закрепить за собой пройденный путь, а тем временем генерал Корнилов успеет остановить бегущие войска».

В своих записках генерал едва ли не самую главную вину в сложившемся положении возлагал на Керенского. Он очень скептически оценивал способности Керенского («фигляр-министра») и на посту военного министра, и на посту премьера: «Керенский не умеет стать выше партийного работника той партии, из которой он вышел; он не имеет силы отрешиться от ее готовых рецептов; он не понимает того, что армия в монархии и республике должна существовать на одних и тех же законах организации и бытия, он мечтает о сохранении в армии “завоеваний революции”»; «будем снова болтаться между тремя соснами и искать путь, который ведет к созданию какой-то фантастической “революционной” армии». Самая характерная черта «новоявленного полководца», по мнению Алексеева, — «безграничное самомнение». «Он думает, что его речи столь неотразимо действуют на солдат, что он может заставить их делать все… Где нужна исключительная власть, там неуместны слова, речи, приказы со ссылками на авторитет пресловутого совета рабочих и солдатских депутатов… Для диктаторства у Керенского нет главных данных: умения и спокойной решимости. Кликушество и словоизвержение теперь делу не помогут».

Впрочем, у Керенского, по мнению генерала, еще был шанс изменить положение: «Или Керенский печально сойдет со сцены, доведя Россию до глубокого военного позора в ближайшее время, или он должен будет очнуться, излечиться от своего самомнения и сказать себе, что время слов прошло, что нужна палка, власть, решимость». В частном письме Керенскому от 20 июля 1917 г. Алексеев пытался убедить нового премьера в важности «смелых и решительных» действий по укреплению воинской дисциплины, приводя пример недавних событий т.н. «июльского кризиса»: «События в Петрограде 3—5 июля наглядно показали, что чем глубже нравственное падение толпы, тем более труслива она и тем более легче пасует она перед силой, перед решимостью и смелостью. Быть может, где-либо и произойдут эксцессы. Их можно и нужно задавить железной рукой. Это сохранит нам для последующего сотни и тысячи жизней и устранит возможность повторения бунтов».

Генерал приводил также убедительные доводы о грозящей перспективе продовольственного кризиса на фронте, очевидной нехватки муки и фуража на предстоящую зимнюю кампанию 1917-1918 гг. А в том, что война теперь уже не закончится так быстро, как на это рассчитывали в начале года, Алексеев не сомневался. «Прежде же всего нужно возродить армию, — призывал Керенского отправленный в отставку Главковерх, — без нее гибель Родины неизбежна. Меры для возрождения известны, они в Ваших руках… Вам будет принадлежать тогда признательность современников и потомства»^{76}.