Читаем Гея (1988) полностью

— Итак, примем, что аквалангист с вашими «скромными» габаритами вдыхает на поверхности каждый раз по два литра воздуха. На глубине десятка метров он вдохнет те же два литра, но этот воздух сжат, плотен и по количеству эквивалентен четырем литрам. На глубине 20 метров он вдохнет шесть литров, на 30 — восемь литров и так далее. — Я достал карандаш и произвел на бумажной салфетке простой арифметический подсчет. — Смотрите, Васев. На глубине § 40 метров давление равно 55 атмосферам. На поверхности вы вдыхаете два литра воздуха, но на этой глубине вдохнете сразу 110 литров. Современный большой легководолазный аппарат содержит около четырех тысяч литров воздуха. Разделим 4000 на 110, и сразу станет ясно, что всей емкости аппарата вам хватит примерно на 30 вдохов, значит, в воде вы можете пробыть около двух минут. А ведь воздух понадобится вам еще для спуска и подъема.

— И что же отсюда следует? — спокойно спросил Васев, когда я кончил и победоносно взглянул на него.

— Что ваше утверждение о спуске с легководолазным аппаратом на…

— Нет, — резко прервал он. — Не приписывайте мне слов, которых я не произносил. Я утверждаю, что мы с Каменевым спустились на 540 метров и извлекли со дна моря рукопись Клитарха, но о легководолазном аппарате речи не было. Не хочу вас обидеть, но эти слова содержатся и в вашей статье, хотя я и не произносил их.

Это было сказано так, что, вставь он хоть одно «хм», я бы поверил, что со мной говорит Божилов.

— Но согласитесь со мной, — продолжал я упрямо, — что исследовать внутренность корабля может только человек, не находящийся в подводной лодке или батискафе и вообще не связанный с поверхностью: ведь воздушная трубка, как бы она ни была исправна, либо взорвется в верхней своей части под страшным давлением, либо расплющится под собственной тяжестью?

— Согласен.

— Итак?

Климент Васев не ответил. Он сидел неподвижно, сосредоточенно глядя на желтоватые отблески лимонада в своем стакане.

— Почему вы молчите? — спросил я.

— Потому что все, сказанное вами, верно, но не менее верно и другое: мы с Каменевым действительно спускались на эту глубину.

— Я бы сказал, что «и волки сыты, и овцы целы», если бы в Софии меня не ждал совершенно недвусмысленный приказ об увольнении.

Инженер промолчал. На виске у него нервно билась жилка. Я взглянул на часы: время приближалось к одиннадцати. Посетителей становилось все меньше, и кельнеры дремали по углам ресторана.

— Попытайтесь понять меня, товарищ Смилов, — заговорил наконец Васев. — То, что вы слышали от меня в редакции, абсолютно верно. Я думал, что своим сообщением принесу пользу болгарской науке. Возможно, я ошибся. Во всяком случае, у меня совершенно точно не было никакого желания чинить неприятности лично вам.

— Тогда помогите мне выпутаться из них, — сказал я и мысленно проклял себя за жалобные нотки, прозвучавшие в моем голосе.

— В том-то и горе, что для меня это невозможно. По крайней мере сейчас. Поверьте, это не каприз. Тут есть непреодолимые обстоятельства. Совершенно непреодолимые. Но даю вам слово мужчины: едва они исчезнут — а это может произойти скоро, — я разыщу вас и дам возможность реабилитироваться.

Я умолк. Мне хотелось просить его, настаивать, испробовать всякие средства, чтобы раскрыть тайну Васева, но я отказался от этой мысли: такого человека, как он, можно убить, но не подчинить себе.

— Ну, что ж? — спросил он. — Как вы решили? Будете ждать?

— Нет, — чистосердечно ответил я. — Сделаю все возможное и невозможное, чтобы узнать то, о чем вы молчите.

— Ваше дело, — пожал плечами Васев и жестом подозвал кельнера. — Но подтверждаю, что расскажу все… когда это будет возможно.

Итак, наш разговор кончился ничем. Почему? Не берусь утверждать категорически, но склонен обвинять лимонад; это не подходящий напиток для задушевных бесед.

ПЯТЬ БАЛЛОВ — ВОЛНЕНИЕ, ШЕСТЬ БАЛЛОВ — ВЕТЕР…

И СТРАДАНИЯ «ЗАЙЦА»

К семи часам экипаж стал готовиться к отплытию. Я слышал, как матросы говорят, что волнение — пять баллов, а ветер — шесть, но тогда не обратил внимания на их слова. В половине восьмого на такси приехали Васев, Каменов и привезли какие-то таинственные ящики. Васев молча принялся за работу, а доктор Каменев — смуглый, черноглазый, круглолицый человек лет тридцати пяти — завязал оживленный разговор, заставив вскоре весь экипаж кататься со смеху. В восемь прозвучали обычные судовые команды, двигатель глухо заурчал, по палубе застучали тяжелые сапоги, и вскоре я ощутил колыхание. Мы отправились в путь.