Спала я плохо, всю ночь ворочалась – мешала мама, мешали Костя и Ира, почему-то говорившие в голос и даже смеявшиеся (совсем им плевать на меня, что ли?).

И вот, как только я заснула и мне стали сниться красные лошадки, бегущие по небу, мама начала меня расталкивать.

– Я полчаса полежу, – пробормотала я, – я не выспалась.

– Нет у нас получаса! Я вообще не ложилась.

Я при этих словах вскочила. Ирка уже сидела на кухне, пила чай. Смотрела в чашку и улыбалась. Костя носил вещи.

– Я помогу, – вызвалась я.

– Не надо, – коротко сказал он. – Иди одевайся, ехать пора.

«Мало мне командиров, – мрачно подумала я, потащившись в ванную. – Мама, Ирка, так ещё и этот».

Потом, когда мы ехали с ними в лифте, Ирка всё разглядывала себя в зеркало.

– Чего ты туда уставилась? – спросил Костя.

– Еду и думаю, а кто это такой красивый с нами едет? – хихикнула Ира.

Меня чуть не стошнило. Они скоро закончат друг другом любоваться?! Оказалось, нет. Не скоро. Как только они сели в машину, Костя врубил музыку. «Оазис».

– Надеюсь, больше тебе времени не нужно, – закатив глаза, сказала Ирка, пристёгивая ремень безопасности.

– Уже нет. Попал так попал.

– Они решили пожениться, – негромко пояснила мне мама. – Костя вчера попросил у меня её руки.

– Как? – опешила я. – Когда? Ир, правда?

– Ага!

У неё было такое счастливое лицо, словно… Словно… Словно они уже поженились, нарожали семерых детишек и едут к морю в своем фургончике. Тьфу!

Признаюсь – я чуть не лопнула от злости.

Наверное, у меня очень плохой характер. Но меня дико взбесило, что эти двое находят чему радоваться в такой грустной ситуации. Нашли время жениться! Какой-то пир во время чумы!

– Я сказала, что надо у папы разрешения попросить, – продолжила мама, устраиваясь на подушке и укрывая ноги курткой, которую сняла Ирка.

Она её сняла, потому что Костя снял свою. Но ему-то так рулить удобнее, а ей? Ей какая разница? Она всё за ним повторяет, как обезьянка.

Я глаза закрыла. Чтобы не видеть их! Не слышать их! А «Оазис» тем временем надрывался:

– А музыку нельзя выключить? – спросила я.

– Нет, – зевнув, ответила мама, – пусть лучше играет. А то Костя за рулем заснуть может. Не дай Бог.

Моя злость

«Не дай бог, – повторила я про себя. – А кстати…»

Наверное, нужно быть совсем бессовестной, чтобы решиться на следующую фразу, но я всё же решилась и подумала:

«А кстати, знаешь ли, Бог! Это нечестно! Во-первых, почему Ирке одной столько счастья? А во-вторых… Она у папы всё одеяло на себя перетянет! Всё папино внимание! Только и разговоров будет о том, как и где им пожениться (хотят небось камерную свадьбу) и кого позвать (но при этом позовут сто тысяч человек), где купить платье (пышное, белое, как торт) или где купить торт (пышный, белый, как платье), а может, где заказать самый раскрасивый лимузин (он же – самое дикое уродство на свете). Ну, в общем, хватит тем для разговора, что уж…»

Признаюсь: мне очень захотелось, чтобы Ира к папе не попала. Пусть она забудет дома паспорт! Или не вытащит из кармана куртки телефон, а её обвинят в том, что она попыталась пронести его к папе, и не пустят!

Потому что мама останется с папой до понедельника и сможет с ним поговорить. Но я-то, я? Когда я смогу рассказать ему о Кьяре, о том, как я играю с ней в оркестр, колошматя половниками по кастрюлям, и как целую её в ушки, а они нежные, как крылья бабочки? И как она меня жутко-прежутко любит, и как не хочет отпускать каждый раз. И кричит: «Лися! Лися плисла!» («Лиза! Лиза пришла!»). Она моё маленькое сокровище, и как же я хочу рассказать о ней папе вживую, чтобы видеть при этом его глаза, а не белую равнодушную бумагу!

Про Андрюху я бы с ним посоветовалась. Пусть папа подтвердит, что он полный придурок – раз мечтает связаться с Фоксом!

Рассказала бы о том, как я пошутила про сациви на своем дне рождения и как бабушка засмеялась, хотя всем хотелось плакать. И как мы все за руки взялись (про облако уж не буду, мне же не пять лет, чтобы такое рассказывать).

И ещё сказала бы о песне «Семь слёз»! Если он её не слышал, рассказала бы ему, что заказала песню для него на радио! Мы бы, может, посмеялись опять, споря, кто это танцует на сцене – дядька или тётка? «Шевелюра – как у тётки», – скажу я. «Угу, но фигура-то мужская!» – заспорит папа.

И когда мне об этом говорить, если весь эфир забьёт Ирка со своей дур-рацкой свадьбой!

Я ехала и злилась страшно. Даже не могла заснуть. Ира задремала, мама давно спала. Костя всё-таки сделал музыку потише.

– Красиво, – сказал он, кивнув на деревья за окном.