Гассенди не примкнул бы к формуле Дюбуа Реймона: «Ignoramus et ignorabimus» (не знаем и никогда не узнаем). Да, не знаем, но должны и можем сделать все для того, чтобы как можно больше узнать, — такова первая заповедь его философии. Все, что было в его силах, он сделал, чтобы претворить эту заповедь в жизнь.

IV. Реабилитация Эпикура

Мужественное, решительное, воинственное выступление против господствующей философии было первым историческим подвигом Гассенди. Он безоговорочно обвинил схоластику в том, что она не что иное, как умопомрачение, увековечивающее невежество, обскурантизм, мракобесие, и всячески препятствует развитию научного познания, пониманию вещей такими, каковы они есть в реальной действительности. При этом, ополчаясь против мумифицированного теологами перипатетизма, Гассенди вовсе не считал, что в древней, античной философии нечему учиться, что в ней бесполезно искать ростки истинной, плодотворной мысли. В одном из своих писем к де Валуа (6, т. 6, стр. 203) он разъясняет, что есть немало истин, утвердившихся годами и сохранившихся веками и тысячелетиями. Ничто не ново под луной, хотя ничто и не вечно, а постоянно обновляется. И если один древнегреческий философ, канонизированный схоластами, является тормозом теоретического прогресса, из этого вовсе не следует, что в многообразной и богатой своими исканиями античной философии нет таких мыслителей, учения которых могли бы направить современных искателей истины на правильный путь.

В совершенстве знавший историю античной философии, Гассенди ищет в ней достойного соперника Аристотелю, мыслителя, учение которого в состоянии вывести из философского тупика средневековой догматики. «Чтобы свергнуть с престола князя схоластики, следовало противопоставить ему соперника» (61, стр. 28). И Гассенди нашел ему достойного соперника, следуя по предначертанному которым пути можно было преобразовать философию, превратив ее из помехи научному прогрессу в его стимул и движущую силу.

Но, избрав этого соперника, Гассенди совершил второй исторический подвиг, требовавший такой же отваги и смелости, как и само по себе опровержение схоластики. Ибо соперником этим был античный мудрец, которого отцы церкви считали своим злейшим врагом, проклинаемым ими на протяжении всей истории христианства. Своим учителем Гассенди избрал Эпикура. «Моя эпикурейская философия», — писал он Пейреску (от 28.IV. 1631). «Мосье Гассенди, — свидетельствовал его приятель, — всегда следует своей эпикурейской философии» (Мерсенн — Ривэ, 17.IX.1632). А это было в те времена далеко не безопасно.

«Эпикуреизм как философская система, — констатирует Сортэ, — сохранялся, более или менее поколебленный, на протяжении четырех первых веков христианской эры. Из всех античных школ это была единственная, проповедовавшая радикальное неверие, формальный атеизм, отрицавший чудеса и сверхъестественное, признаваемые любой религией. Вот почему эпикуреизм, начиная с античности, стал синонимом неверия и антирелигиозности. Атаки отцов церкви и изумительный прогресс христианства сокрушили эту безнадежную доктрину…» (67, стр. 67). Уже в первом веке нашей эры Сенека писал в своем трактате «О прекрасной жизни»: «О школе Эпикура… скажу одно: она в дурной славе, опозорена…» Не будучи христианином, стоический философ добавлял: «И незаслуженно».

Совершавшему экскурсию по аду автору «Божественной комедии» сопровождавший его Вергилий, дойдя до шестого круга ада, где погребены безбожники, указал: