Читаем Гассенди полностью

Схоластической логистике Гассенди противопоставляет методологические принципы, способствующие научному познанию вещей, которому лишь противодействует «искусственная диалектика». В этом противопоставлении — самая суть, ядро всей полемики Гассенди во второй книге «Парадоксальных упражнений». Схоластический метод мышления не только бесполезен, но и вреден, препятствуя пониманию, объяснению того, что является предметом познания, и «если кто-нибудь ясно объясняет вещь, то это у него не от диалектики, но от достоверного знания» (5, т. 2, стр. 193), от которого лишь уводят, отвлекают схоластические словопрения. Допустим, вы хотите познать строение человеческого организма. «Не безумие ли требовать этого в первую очередь от диалектики, а не от анатомии?» (5, т. 2, стр. 194). Допустим, вы хотите изучить строение Солнца или Луны. К чему следует обратиться? К диалектическим изощрениям или к астрономии? «В самом деле, где же и каким образом научит меня диалектика, что небо должно быть разделено на такие-то зоны, семейства или созвездия, на окружности, градусы или минуты, и прочим подобным вещам?» (5, т. 2, стр. 195). И «разве какая-нибудь другая наука, кроме геометрии, докажет мне правильность того, что всякий треугольник имеет три угла, равные двум прямым, или неправильность того, что квадрат гипотенузы меньше суммы квадратов катетов?» (5, т. 2, стр. 197). Схоластическая «диалектика» повернута спиной к научному знанию. «Пустые и вздорные измышления диалектики не могут служить инструментом для научных достижений» (5, т. 2, стр. 212) — таков лейтмотив всей полемики Гассенди против схоластической эквилибристики силлогизмами.

Во второй половине книги «Против диалектики» Гассенди переходит к критике учения аристотеликов о категориях, или универсалиях. Здесь интересен не столько критический анализ отдельных категорий в их схоластической интерпретации, сколько самый подход к учению о категориях: доводы Гассенди в пользу того, что «нелепо различать десять категорий в качестве разрядов всего сущего», что «обозначенное число категорий — десять — ни на чем не основано» (5, т. 2, стр. 244). Гассенди вскрывает ограничительную функцию категориальной десятикратности для развития философии: она служит барьером для возможности обнаружения новых граней, новых категориальных аспектов бытия. Стремление во что бы то ни стало все втиснуть в эти десять категорий так, чтобы ничто здесь не ускользнуло, служит помехой лазутчикам науки. Аристотель отождествляет количество категорий с количеством вопросов, которые можно и нужно поставить для постижения всего сущего. На самом же деле многогранность сущего такова, что для отражения ее в познании нельзя довольствоваться лишь этими десятью вопросами, десятью углами зрения, десятью подходами. Нельзя исключить «возможность задавать о вещах более чем десять вопросов» (5, т. 2, стр. 246), а стало быть, не исключена потребность в более чем десяти категориях. Здесь мы вступаем на порог проблемы конечности и бесконечности, относительности и абсолютности познания, которая играет, как мы увидим в дальнейшем, большую роль в последующих философских изысканиях Гассенди.

Философский дебют Гассенди не оставляет ни малейшего сомнения в партийности его философии. Это воинствующий научно ориентированный антисхоластицизм. «Противоречие с аристотелевской схоластикой не могло быть резче и радикальнее, чем оно выступило здесь» (11 б, т. I, стр. 17). Но эта партийность не находится ни в каком противоречии с его стремлением к объективности. Ниспровержение аристотелизма — в том виде, как он был представлен томистами, и в то время, когда он находился в антагонистическом противоречии с требованиями совершавшейся научной революции, — было необходимым требованием прогресса объективного научного познания.

Однако в этой первой своей работе Гассенди не дал еще четкого ответа на основной вопрос философии, не определил еще своей позиции в борьбе двух лагерей в философии. Мы находим в ней лишь слабые проблески последующего развития его воззрений, по отношению к которым «Парадоксальные упражнения» были необходимой предпосылкой. Вполне возможно, что, если бы он написал предусмотренную им Книгу шестую, направленную против «Метафизики» Аристотеля, он раскрыл бы в ней свое отношение к двойственности, половинчатости перипатетического ответа на основной вопрос философии, отклоняющегося как от линии Платона, так и от линии Демокрита своей половинчатой концепцией материи и формы.