Читаем Ганнибал полностью

Действительно, определение политического статуса пунической Испании и природы ее взаимоотношений с карфагенской метрополией остается одной из труднейших проблем. Внешние признаки «монархии», такие, как роскошный дворец или самостоятельная чеканка монеты, как уже убедился читатель, слишком туманны и противоречивы. Ничем не может нам помочь и археология. Остается последнее — обратиться к письменным источникам, главным образом к Полибию и Диодору, которые сами в большей или меньшей мере испытали на себе воздействие римской анналистики, создаваемой «по горячим следам». У таких авторов, как Фабий Пиктор, тенденциозность видна даже в изложении фактов. Римский сенатор выражал точку зрения тех членов курии, которые считали необходимым поддержание «status quo» в отношениях с Карфагеном. По их мнению, следовало любой ценой провести размежевание между пунической метрополией и Гамилькаром и особенно его последователями Гасдрубалом и Ганнибалом, доказав, что Карфаген не несет никакой ответственности за предприятие этих «авантюристов», которые якобы действуют на свой страх и риск и преследуют исключительно личные цели. Особенно знаменательно выглядит в этой связи передаваемый Полибием (III, 8) рассказ Фабия Пиктора о том, как Гасдрубал захватил власть в Испании. По мнению римского историка, после смерти Гамилькара, когда армия выбрала своим командующим его зятя, последний отправился в Карфаген и попытался совершить там нечто вроде переворота, отменив действующую конституцию и навязав монархическую форму правления. Однако олигархи, держащие в своих руках Совет старейшин, провалили эту попытку, и Гасдрубалу пришлось вернуться в Испанию, где он отныне правил как самодержец, абсолютно не связанный с карфагенским сенатом. Полибий, правда, от себя добавляет, что лично он в эту версию не верит и упрекает Фабия Пиктора в непоследовательности. Однако его недоверие касается в основном предположения о том, что все Баркиды — от Гамилькара до Ганнибала — действовали по собственной инициативе и втянули Карфаген во Вторую Пуническую войну против воли метрополии. Анализируя поведение Гасдрубала, Полибий опять-таки подвергает сомнению тот факт, что зять Гамилькара порвал всякие отношения с родиной-матерью, но в то же время, глядя на его дворец, допускал, что Гасдрубал мог питать определенные надежды на царскую власть.

В целом римский сенат, очевидно, воспринимал Гасдрубала как эллинистического басилевса. Во всяком случае, именно к нему, а отнюдь не к карфагенскому сенату обратились patres Romani [38] с посольством, имевшим весьма серьезные последствия. Договор, явившийся на свет в результате этого дипломатического шага, закрепил ограничения в деятельности пунийцев на территории Иберийского полуострова. В дальнейшем нарушение этих ограничений и послужило началом Второй Пунической войны.

Мы помним, что еще Гамилькар принимал в 231 году римское посольство, тогда озабоченное лишь сбором информации. Помним мы также, что римлян вполне удовлетворил ответ, данный главой дома Баркидов: он-де трудится, дабы Карфаген мог расплатиться с Римом. Летом или осенью 226 года Рим направил в Испанию, на сей раз уже для встречи с Гасдрубалом, еще одну миссию, облаченную уже совсем другими полномочиями. По всей вероятности, встреча состоялась в Новом Карфагене. Наш единственный источник — Полибий (II, 13, 7) — в нескольких словах сообщает, что стороны приняли соглашение, по которому карфагенянам запрещалось «с оружием в руках переправляться через реку Ибер». Мы думаем, было бы ошибкой воспринимать эту статью договора как существовавшую в таком вот одностороннем виде, без противовеса, поскольку это означало бы, что Рим просто явился диктовать свою волю Гасдрубалу. Наверняка в договоре фигурировала и еще одна статья, ограничивавшая и римскую инициативу. Как бы там ни было, Гасдрубал, скорее всего, чувствовал себя довольным, ведь договор провозглашал официальное признание всего, чего достиг за 10 лет в Испании Карфаген, и открывал богатые возможности для усиления его гегемонии в областях, лежащих к югу от Эбро. Разумеется, в случае, если Полибий называл Ибером именно ту реку, которую мы сегодня зовем Эбро.