Таким образом, задумав отомстить Ганнибалу за Канны, оба консула на самом деле добились того, что 208 год стал для Рима еще более несчастливым, чем был 216-й. Вскорости Криспин скончался от ран, следовательно, как подчеркивает Тит Ливий, Республика оказалась в беспрецедентном положении: оба ее консула погибли на поле боя. Марцеллу было тогда уже за шестьдесят, и мы хорошо понимаем недоумение Полибия (X, 32), когда он поражается, как столь опытный военачальник мог позволить себе такое легкомыслие. Ганнибал никогда не пустился бы на подобное безрассудство, добавляет греческий историк, совершенно забывая, что в свое время, осенью 219 года, наш герой также получил ранение под стенами Сагунта, рискнув слишком близко подойти к осажденному городу. Правда, Ганнибалу было тогда 27–28 лет. Злополучная гибель Марцелла ничуть не омрачила в памяти потомков образ этого человека. Для римлян он надолго остался выдающимся полководцем. Пусть он и не обладал особым гением стратега, зато отличался неимоверным упорством и боевитостью, позволившими ему успешно оборонять Кампанию в самые опасные моменты войны, затем осуществить захват Сиракуз и, наконец, действуя совместно с Фабием и Флакком, превратить всю Южную Италию в своего рода шагреневую кожу, на поверхности которой Ганнибал от года к году имел все меньше возможностей для маневра. Согласно традиции, идущей, возможно, от Посидония Апамейского и подхваченной Плутархом («Фабий», 19, 4; «Марцелл», 9, 7), в памяти потомков сложился лаконичный и выразительный образ этого человека: если Фабий служил Риму щитом, то Марцелл был его мечом. Что ж, теперь римлянам приходилось срочно подыскивать себе новый меч.

Битва при Метавре (лето 207 года), или конец иллюзиям

Прежде чем предать прах Марцелла земле, Ганнибал снял с пальца покойного кольцо с печатью. У него созрел план, как с помощью этого кольца хитростью вернуть себе Салапию — утраченный двумя годами раньше город, в котором он так любил проводить зимы и с которым его связывали приятные воспоминания. Однако Криспин, знавший, что кольцо его коллеги попало в руки врагов, успел выслать гонцов с предупреждением в города, расположенные по соседству. И когда жители Салапии получили письмо с личной печатью Марцелла, в котором тот якобы сообщал о своем скором приходе, они решили ответить хитростью на хитрость… Темной ночью к городским воротам подошла армия Ганнибала. Первыми шли римские дезертиры, составлявшие ее авангард, — их-то и пропустили в город, подняв подъемную решетку на воротах. Но как только предатели оказались внутри крепости, решетка снова опустилась. С изменниками жестоко расправились, а раздосадованному Ганнибалу пришлось уйти ни с чем. Он двинулся в Бруттий, к Локрам, которые оборонял Магон Самнит, причем оборонял уже из последних сил. С подходом Ганнибала осаду с города быстро сняли, и карфагеняне стали устраиваться здесь на зимовку.

Поскольку оба консула погибли, в 207 году консульские выборы в Риме проходили под руководством специально избранного для этого диктатора Т. Манлия Торквата. Атмосферу, в которой протекали выборы, определило то обстоятельство, что к Северной Италии неотвратимо приближался Гасдрубал с крупной армией. Ввиду реальной угрозы воссоединения обоих братьев, ввиду гибели Марцелла и преклонного возраста двух других представителей высшего командования — Фабия Максима и Фульвия Флакка, перед сенатом стояла нелегкая задача подыскать на роль нового главнокомандующего человека, удовлетворявшего целому ряду требований: обладавшему энергией и опытом и кроме того принадлежавшему к одному из господствующих кланов. О том, чтобы вызвать из Испании Сципиона, не могло быть и речи. Ему снова продлили срок проконсульских полномочий. Наконец, имя избранника прозвучало: им стал патриций Гай Клавдий Нерон, соратник Фульвия Флакка, отличившийся при Свессуле и Капуе, претор, а затем пропретор в 212 и 211 годах, тот самый человек, который командовал испанской армией и которому в один из последних месяцев 211 года удалось застать врасплох Гасдрубала в Верхней Каталонии. Вполне очевидно, что после того как брат Ганнибала с легкостью провел его, он пылал жаждой реванша. Чтобы немного умерить его горячность, коллегой ему избрали старика Марка Ливия Салинатора, известного в свою бытность консулом 219 года победой над иллирийцами. Обвиненный в злоупотреблении служебным положением, по его мнению, несправедливо, он позже отошел от дел и около десяти лет прожил в своего рода внутренней ссылке, так что теперь его пришлось упрашивать принять новое назначение (Тит Ливий, XXVII, 34).