Читаем Гамбит Королевы полностью

Он осторожно устроил гнездо на ветке ближайшего дерева. Но чувство пустоты и разбитости не покидало Катерину. Интересно, когда она перестанет хотеть ребенка из чистого желания родить и начнет хотеть ребенка ради собственной безопасности? Она уже оставила всякую надежду. И что же Дот? Она не смеет говорить о Дот королю, боясь возбудить новые подозрения. Они прошли еще немного и наконец уселись на скамье в тенистом садике, огороженном высокой живой изгородью из бирючины. Король притянул ее к себе, и она положила голову ему на плечо. Генрих что-то помурлыкал себе под нос; звуки эхом отдавались у нее в груди. Он погладил ее по виску, по тому месту, которое, как когда-то говорил ей брат, такое нежное, что можно убить человека, если надавить посильнее.

Так тихо, что слышно, как плещет рыба в пруду. Неожиданно до них донеслись новые звуки: топот сапог и металлический лязг. Топот приближался. Король умолк, когда в проеме живой изгороди появился Райзли во главе отряда из двадцати королевских телохранителей, вооруженных и облаченных в ливреи тюдоровских цветов.

– Господи спаси, – прошептала Катерина. – Я думала, с этим покончено.

Она больше не в силах была сопротивляться. Пусть ее поскорее арестуют и уведут! Пусть с ней делают что хотят. Она предвидела всякое, но не это. Так жестоко Генрих еще не поступал: дал ей поверить, что она прощена, и вдруг… Но король встал на ноги с потемневшим лицом и закричал на лорда-канцлера:

– Плут! Истинный мошенник! Выродок! Дурак! Прочь отсюда!

Райзли дрожащей рукой отослал стражу и растерянно уставился на короля. Генриха трясло от ярости. Он был не в силах сдержать крик.

– Прочь с глаз моих, слуга! – заревел он, задыхаясь.

Ошеломленный, испуганный Райзли, поджав хвост и сгорбившись, побрел прочь на глазах у телохранителей. Он знал так же хорошо, как и Катерина, что к вечеру о происшествии будет знать весь дворец. Райзли явился арестовать королеву, а король прогнал его, назвал дураком и слугой при целом отряде алебардщиков. Райзли промахнулся.

– Он мочится против ветра! – ворчал король.

– Ваше величество, по-моему, он всего лишь ошибается. Уверена, он не хотел сделать ничего дурного. Хотите, я позову его и помирюсь с ним?

– Ах, любимая, как мало тебе известно! – сказал он, гладя ее по щеке и проводя пальцами по горлу. – Этот человек вел себя с тобой как истинный мошенник. Он с легкостью отправил бы тебя на плаху, дорогая моя. Пусть помучается, он заслужил!

Ньюгейтская тюрьма, Лондон, сентябрь 1546 г.

Время для Дот утратило всякий смысл; один день незаметно перетекает в другой. Ей кажется, что все забыли о ее существовании, и сама она все равно что умерла. Она перестала отсчитывать удары колокола и наблюдать за полоской света в окне; ей все равно, день сейчас или ночь. Она спит, когда устает, просыпается, не отдохнув, не жалуясь, ест тухлятину, которую ей приносят. Каждый понедельник, после того как колокол отбивает девять раз, приговоренных ведут на казнь. Дот знает об этом, потому что плаха за стенами ее камеры и она слышит их последние слова, признание вины. Одни просят Господа о прощении, другие до самого конца твердят, что они невиновны. Обычно приговоренные молятся или говорят о любви к своим близким, чьи придушенные рыдания она слышит тоже. Потом слышится глухой удар топора, и Дот вздрагивает. Страх леденит душу. В голове невольно зарождаются мысли о том, что ее ждет.

Она никогда еще не присутствовала при казни; в Стэнстед-Эбботс ничего подобного не происходило. Лишь иногда вора сажали в колодки за кражу хлеба или куска мяса.