— Мне помочь вам?..

— Нет, я справлюсь. Можешь идти, — отпускает ее Екатерина и добавляет: — Присмотри, пожалуйста, за Маргаритой вместо меня.

— Конечно, мадам. Я всегда за ней присматриваю. Маргарита мне как… — Дот обрывает себя на полуслове, не решаясь назвать ее сестрой. Теперь, когда Екатерина стала королевой, это неуместно.

— Я знаю, Дот. Ты всегда к ней очень добра… — Екатерина задумчиво смотрит в окно на садовников, которые пытаются прогнать оленя с овощных грядок. — Не понимаю, что ее так терзает. Конечно, ей пришлось многое пережить, однако я рассчитывала, что со временем… Давно пора было оправиться.

Тайна лежит на душе Дот тяжелым грузом. Она хотела бы рассказать Екатерине, что на самом деле произошло в Снейпе, да только зачем? К тому же Дот дала Маргарите клятву и вот уже шесть лет держит слово. Нет, она будет молчать — она умеет хранить секреты.

Замок Амптхилл, Бедфордшир, октябрь 1543 года

— Здесь так сыро! — жалуется Анна, жестом приказывая пажу подбросить дров в камин. — Я одета будто не в платье, а в глину. Ты видела стены, Кит? Они все в плесени!

— Не сюда ли в первый раз сослали Екатерину Арагонскую?

— Сюда, бедняжку. Лучше о ней не говорить…

Некоторое время сестры сидят в молчании. Покои полны людей — одни играют в карты или шахматы, другие сплетничают, кто-то читает, кто-то прогуливается. Две девушки отрабатывают танцевальные фигуры; Уильям Соммерс передразнивает их, вызывая веселый смех.

— Я так тоскую по возможности говорить свободно, не оглядываясь на других! — вздыхает Екатерина.

Подходит клерк с бумагами на подпись. Она погружается в чтение, а клерк с пером наготове нетерпеливо переминается с ноги на ногу, и чернила капают на пол.

— Уверяю вас, мадам, здесь все верно!

— Я не подпишу, не прочитав, — возражает Екатерина. Только ознакомившись со всеми бумагами, она берет перо и ставит свою подпись.

Как только клерк уходит, приближается один из слуг короля.

— Я слушаю, — говорит Екатерина.

— Король просил передать вам свои извинения, мадам. Он нездоров и будет сегодня ужинать один.

— Благодарю вас. Передайте королю мои пожелания скорейшего выздоровления.

Генрих уже несколько дней страдает от вновь вскрывшейся язвы на ноге, поэтому двор застрял в Амптхилле, хотя выехать планировалось еще неделю назад.

Когда слуга уходит, Екатерина подмигивает сестре:

— Сможем сегодня поужинать в моих покоях!

Ее охватывает бодрящее облегчение. Когда Генрих нездоров, у него портится настроение, зато Екатерине не приходится ночевать в супружеской постели. А когда они все-таки спят вместе, она закрывает глаза и воображает, что это Томас держит ее за руки, входит в ее плоть, стонет от наслаждения. По щекам текут слезы, а Генрих принимает их за слезы экстаза. Екатерину тошнит от его прикосновений, и она боится по ошибке выкрикнуть имя своего возлюбленного или прошептать его во сне, поэтому загоняет дорогие сердцу воспоминания в дальние уголки памяти, однако Томас оставил на ней след столь же неизгладимый, как чернила на пергаменте.

— Клерк так спешил, словно боялся описаться. Наверное, он задержал эти бумаги, — замечает Анна.

— Всех раздражает, что я читаю, прежде чем подписывать.

— Ты так похожа на матушку, Кит! Помню, она говорила: «Никогда ничего не подписывай, пока…

— …не прочла бумагу дважды и не знаешь в точности, о чем в ней говорится»! — подхватывает Екатерина и со вздохом продолжает: — Порой я скучаю по обычной жизни: по своей кладовой, где смешивала лекарства; по кухне, где следила за засолкой рыбы и заготовкой фруктов; по управлению поместьем… Теперь все делают за меня. На любую задачу найдется специальный человек — канцлер, аптекарь, дворецкий, клерки, писцы, виночерпии, слуги, горничные, лекари… Хорошо хоть, что мой лекарь — Хьюик.

— Юдалл сегодня придет?

— Думаю, да.

— Я так рада! — оживляется Анна.

— Да, я тоже.

Они любят ужинать в узком кругу вместе с Юдаллом. Когда устанут от танцев и музыки, неторопливо играют в карты и разговаривают о новой вере, забыв о титулах и званиях. Екатерина держит свое мнение о религии при себе и раскрывается только перед самыми близкими людьми, поскольку грань между допустимыми вольностями и ересью исчезающе тонка и подвижна. До недавних пор в каждой церкви была Библия на английском, и все могли ее читать, а теперь это запрещено. Взгляды Лютера разрешены, а взгляды Кальвина — нет. Возвращаются церковные свечи, заупокойные молитвы, реликвии, святая вода — за переменами не уследить.

Екатерина чувствует себя в безопасности только благодаря любви Генриха. Впрочем, среди приближенных короля есть те, кто открыто выступает за реформу, — в первую очередь Хартфорд. Сам король отказывается занимать ту или иную сторону в этом вопросе, хотя католики в составе тайного совета — прежде всего Гардинер и Ризли — непрестанно пытаются склонить его к себе.