Читаем Гайдзин полностью

Чен подождал, пока они не пожелали спокойной ночи вахтенным офицерам и не спустились вниз — Малкольм, помогая себе тростью и опираясь на её плечо. Ай-й-йа, подумал он, пробираясь к трапу полубака, пусть все боги большие и малые оберегают господина и пошлют ему ночь, искупающую все его страдания — прошлые и грядущие, — но сначала пусть они подумают обо мне и моих заботах и объяснят Светлейшему Чену и тайтай Тесс, что я не имею к этому браку никакого отношения.

С квартердека Стронгбоу видел, как Чен спустился вниз.

— Вы нашли, где разместить их? Я имею в виду слуг?

— Мы повесили гамаки в парусном кубрике по правому борту. Им там будет удобно, если только мы не попадем в шторм.

— Хорошо. Не желаете выпить сейчас чаю, мистер?

— Да, благодарю вас, я вернусь через секунду. — Сегодня первый помощник стоял вахту с полуночи до четырех утра, и он легко сбежал вниз по трапу. В конце коридора у кормы находилась главная каюта. Дверь была закрыта. Он услышал, как с той стороны щелкнул запор. Улыбаясь и едва слышно насвистывая джигу, он направился на камбуз.

Малкольм прислонился спиной к двери, чувствуя, как все его тело ноет от нетерпения, и настроенный пройти к своей брачной постели без чужой помощи. Она остановилась у кровати и, полуобернувшись, смотрела на него. Просторная каюта выглядела очень аккуратно. Здесь было тепло. Большой обеденный стол и морские кресла были прикручены к палубе. Как и широкая кровать, на которой свободно могли разместиться двое — ещё один из законов тайпэна. Кровать была высокая, изголовье её приходилось прямо против середины кормовой переборки; парусиновые бортики, натягивавшиеся на веревках, охраняли спящих при сильном крене, когда корабль шел против ветра или менял галс под всеми парусами. Сейчас эти бортики были зачехлены. По левому борту располагались маленькая ванная и туалет. По правому — морской сундук для одежды. С балки свисала на шарнире масляная лампа, её свет отбрасывал мягкие тени в приятном полумраке.

Они оба замерли в нерешительности, не зная, как быть дальше.

— Эйнджел?

— Да, chéri?

— Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, Малкольм. Я так счастлива.

По-прежнему ни один из них не двигался с места. Её шаль слегка спустилась, приоткрыв плечи и бледно-зеленое платье в стиле ампир с высокой талией; складки мягкого шелка собрались у неё под грудью, которая вздымалась и падала в такт ударам его сердца. Платье было самым передовым образчиком высокой моды из последнего номера «Иллюстрейшн», присланного Колеттой; эта модель, вызывающая в своей простоте, ещё не получила всеобщего и полного признания. Когда она появилась в этом платье за ужином, где их гостем был Стронгбоу, у обоих мужчин захватило дух, несмотря на все их самообладание.

Её глаза, как зеркала, отражали его глаза, и вот, не в силах долее ждать и противится его желанию, которое почти осязаемо протянулось к ней, обволокло её и затруднило дыхание, она устремилась в его объятия. Страстно. Шаль упала на пол, но она даже не заметила этого.

Чувствуя, как пол поплыл под ногами, она прошептала: — «Пойдем, chéri», — взяла его руку и часть его веса, ещё раз помолилась про себя, прося помощи у Пресвятой Девы, отринула прошлое и будущее, оставив себе лишь настоящее, и повела его к постели, приняв решение дать ему все, чего он жаждал и ждал. Весь день сегодня, после этой внезапной и невероятной церемонии, она планировала этот момент, свою роль, просеивая в уме свои собственные мысли и то, что шепотом рассказывала ей Колетта о том, как вели себя в первую ночь некоторые из знаменитых дам французского двора: «Очень важно, Анжелика, взять это в свои руки, управлять жеребцом подобно опытной наезднице, сильной рукой и тугим поводом, твердо, но нежно смирить ту первоначальную жестокость, какую проявляют в такие минуты даже самые мягкие из мужей — чтобы было не так больно. Приготовься…»

Его нетерпению не было предела, большие руки бродили по её телу, губы становились все настойчивее.

— Давай я помогу тебе, — чуть хрипло произнесла она, тоже спеша начать, сняла с него пальто, потом рубашку и отшатнулась, увидев, насколько огромен шрам у него на боку.

— Mon Dieu, я и забыла, как страшно тебя ранили.

Его страсть ушла. Только сердце продолжало колотиться в горле. Все инстинкты, соединившись, толкали его к тому, чтобы снова надеть рубашку или обернуться простыней, но он заставил себя не делать этого. Шрам был теперь частью его жизни.

— Мне очень жаль.

— Не говори так, mon amour, — с глазами, полными слез, сказала она и прижала его к себе. — Это мне, мне так жаль, что весь этот ужас приключился с тобой… так жаль.

— Не надо, дорогая моя. Это йосс. Скоро все это станет лишь дурным сном, все, для нас обоих, я обещаю.

— Да, дорогой, прости, какая я глупая, — пробормотала она, все ещё прижимаясь к нему, и через мгновение, когда боль за него немного улеглась, злясь на себя за грубый промах, она смахнула слезы — и вместе с ними минутную печаль — и быстро поцеловала его, словно ничего не произошло. — Прости меня, мой дорогой, я такая глупая! Посиди здесь минутку. — Он подчинился.