Читаем Гайдзин полностью

Хвала Создателю за слезы, снова подумала она, глядя, как Малкольм приближается к её кровати, зная, что это Небом посланное оружие против мужчин, почитавшееся всеми за слабость, было могучим щитом. Его улыбка была радостной, но она заметила темные круги у него под глазами, что показалось ей странным, и почувствовала в нем усталость.

— Я забегал сегодня ещё раз, но ты спала, и я не захотел тебя беспокоить.

— Ты никогда не смог бы меня побеспокоить. — Его тревога за неё, его любовь была так открыта, так глубока, что ей пришлось стиснуть зубы, чтобы сидеть тихо и не выпалить ему беспомощно всей правды. — Не тревожься, мой самый дорогой, скоро все будет чудесно, я обещаю.

Он сел в кресло рядом с кроватью и чуть не рассказал ей о том, как его и Норберта предупредили, что завтра утром им обоим надлежит предстать перед ним. Они тотчас тайно встретились:

— Крошке Вилли нечего совать сюда свой чертов нос, — согласился Норберт с язвительной миной, — пусть у него голова болит о японцах и о том, как поскорее вернуть флот! Послушай, этот грабитель, я слышал, ты опознал в нем одного из убийц старины Кентербери, второго ублюдка с Токайдо?

— Нет. Я думаю, это был кто-то другой, хотя у него действительно огнестрельная рана. Хоуг сказал, что именно его он оперировал в Канагаве.

— Почему он оказался у её окна, а?

— Не знаю… это странно. Просто хотел что-нибудь украсть, наверное.

— Странно, что и говорить. И католик к тому же. Странно… Струан увидел, что Анжелика ждет, когда он продолжит, и спросил себя, не следует ли ему сейчас открыто обсудить с ней этот предмет, все почему, связанные с этим человеком, узнать, что думает она, поделиться своими соображениями, но она выглядела такой хрупкой, такой беззащитной, что он решил дождаться другого дня и другого раза — поганец мертв, кем бы он ни был, и дело с концом.

— Когда я вернусь после ужина, я принесу последний выпуск «Иллюстрейтед Лондон ньюс», там есть огромная статья о новинках лондонской моды…

Анжелика слушала его вполуха, избегая смотреть на часы на каминной полке, которые с тихим изящным «тик-так» отсчитывали минуты. Андре сказал ей, что вернется из Ёсивары около девяти часов, что она должна приготовить к этому времени чайник теплого зеленого чая и что-нибудь сладкое закусить, потому что состав может иметь очень неприятный вкус. А также несколько полотенец, и было бы лучше всего, если она не станет принимать больше снотворного настоя Бебкотта.

Она взглянула на часы. Шесть сорок пять. «Как долго тянется это ожидание», — подумала она, начиная волноваться. Тогда внутренние голоса ожили снова. «Не тревожься, — шептали они, — часы пролетят быстро, а потом ты будешь свободна, не забывай, что ты победила, Анжелика, ты была такой храброй, такой умной, ты сделала все как нельзя лучше; не тревожься ни о чем, ты осталась жить, а он умер, и это был единственный способ, которым ты, или любая женщина, могла сохранить себе жизнь; скоро ты станешь свободна, от него, от этого, и все, что было раньше, останется в памяти, лишь как дурной сон…»

«Я стану свободна, слава Богу, слава Богу».

Чувство пьянящего облегчения нахлынуло на неё. Она улыбнулась ему.

— Как ты красиво выглядишь, Малкольм. Твой вечерний костюм безупречен.

Теплота её голоса в одно мгновение заставила его забыть о своём мрачном настроении, сплошной ужас окружал его со всех сторон — кроме неё. Он просиял.

— Ах, Эйнджел, если бы не ты, моя голова, наверное, разлетелась бы на куски. — Сегодня он очень долго и тщательно выбирал подходящий шелковый костюм и полусапоги из мягчайшей оленьей кожи, снежно-белую рубашку с оборками и белый же галстук с рубиновой заколкой, которую отец подарил ему на его последний, двадцатый, день рождения 21 мая. Только шесть месяцев ещё, и тогда я свободен, подумал он, свободен делать все, что захочу. — Ты — единственное, что не дает мне сойти с ума, ангел мой, — сказал он, и его улыбка прогнала последних из её демонов.

— Спасибо, мой дорогой. Разлетелась бы на куски? Почему?

— А, просто бизнес, — небрежно ответил он, избегая серьезного разговора. — Проклятые политики портят нам рынки, одержимые обычным для них стремлением к личной власти, деньгам, продвижению наверх. Всегда и всюду одно и то же, возьми любую страну, веру, знамя. В общем и целом, впрочем, «Благородный Дом» стоит крепко, благодарение Богу, — заверил он её, не останавливаясь на кризисе, который грозил им с гавайским сахаром, и все сильнее сжимавшейся руке Брока на рынках «Благородного Дома» и его источниках финансирования.

Вчера он получил открыто враждебное письмо от банка «Виктория», центрального банка Гонконга, подконтрольного Броку. Это была копия письма, направленного Тесс Струан, директору-распорядителю, «Струан и К^о». На его копии стояло: М. Струану, эсквайру, Иокогама, только для информации: