Читаем Гайдзин. Том 2 полностью

Она теперь женщина! Вот в чем разница, в ней появились глубина и внутренняя сила, которых не было раньше. Она женщина, уже не девушка. Разразившаяся ли катастрофа тому причиной, или то, что она перестала быть девственницей – говорят, на этом переломе наступает, или должно наступать, загадочное, мистическое преображение. Или и то, и другое вместе, да еще, может быть, перст Господень, который помогает ей приспособиться?

– Черт, – невольно вырвалось у него в продолжение своих мыслей, – а что если она носит ребенка?

– Ради нее самой, я молю Бога, чтобы так оно и было, – заметил шагавший рядом человечек.

Когда они ушли, Анжелика закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Скоро она успокоилась, встала, заперла дверь на задвижку, потом открыла свою. Ее кровать была застелена, на туалетном столике стояли свежие цветы в вазе. Она вернулась в комнаты Малкольма, заперла дверь в свою спальню и села в его кресло.

Только тогда она посмотрела на фотографию – в первый раз она видела его родителей. На обороте стояла дата: 17 октября, 1861. Прошлый год. Кулум Струан казался гораздо старше своих сорока двух лет, Тесс не была ни молодой, ни старой, бледные глаза смотрели прямо на Анжелику, тонкая линия губ доминировала на лице.

В этом году Тесс исполнилось тридцать семь. Как буду выглядеть я, когда мне исполниться столько же – через девятнадцать лет, почти вдвое больше, чем мне сейчас? Появится ли у меня та же литая жесткость черт, которая кричит о браке без любви и непомерной тяжести семейных отношений – она ненавидит отца и братьев, они ненавидят ее, обе стороны пытаются разорить друг друга, – а ведь в ее случае все началось так романтично, побег и венчание в море, как у нас, но, о, Боже мой, с какой разницей.

Она подняла глаза на окно и на залив, полный кораблей: торговый пароход покидал порт – капитан и офицеры стояли на мостике, пакетбот со всех сторон окружали посыльные суда, она увидела катер Струанов и «Гарцующее Облако». Изящный корабль, которому не терпелось поднять якорь и поднять паруса, чтобы улететь, оседлав дикие ветра. Именно так Малкольм всегда говорил про их клиперы, подумала она, что клиперы летят, оседлав дикие ветра.

Она закрыла глаза, потерла их кулаками и посмотрела снова. Ошибки не было. Весь день ее глаза видели с неожиданной, поразительной ясностью и четкостью. Она заметила это, едва проснувшись сегодня утром, каждая деталь ее комнаты отчетливо представилась ей: занавеси, увядшие цветы в вазе, мухи кружат, их четыре. Через какие-то секунды раздался голос А Со: «Мисси? Знахарский врач хо-чит вас видеть, хейа?», словно слух ее тоже стал острее, и это звук шагов А Со мягко пробудил ее ото сна.

Что было еще более странным, так это пришедшая к ней вдруг ясность ума; вся тяжесть будто бы исчезла, не печаль, печаль оставалась, но с какой четкостью ее разум теперь рассматривал проблему за проблемой, без оцепенения, никогда не смешивая их, предлагая решения, ответы – и ни разу она не ощутила привычного страха, от которого начинало ныть сердце, даже намека на страх. Тревогу – да, по-другому, понятно, и быть не могло, но больше никакой тошнотворной паники и нерешительности.

Теперь она могла вспомнить тот день и ту ночь во всех подробностях, без давящей, нечеловеческой, омертвевшей незаполненности. Во мне умерла способность что-то чувствовать? Навсегда? Правда ли то, что сказал сегодня утром доктор Хоуг: «Не волнуйтесь, вы излечились от всех недугов. Покуда вы способны плакать время от времени и не бояться мысленно возвращаться назад, если того желает ваш разум, жизнь ваша будет прекрасна, день ото дня все лучше и лучше. У вас есть молодость и здоровье, вся жизнь впереди, открыта перед вами…»

Mon Dieu, какие банальности они вечно твердят, эти доктора. После Хоуга, Бэбкотт. Опять то же самое. Он был внимателен, высок и нежен – нежность, которая легко могла превратиться в страсть, позволь она это. Больше никакой страсти, подумала она, не раньше, чем я буду свободна. И в безопасности. Свободная и в безопасности.

Ее тело отдохнуло. Никакой слепящей боли в голове, совсем никакой, никаких пронзительных криков внутри. Она сразу же поняла, где она, кто она и почему была здесь, и почему одна, и что случилось. Пережила все снова, наблюдая себя в этом дневном кошмаре, чувствуя все, но как бы издалека, не участвуя в этом по-настоящему: она видела, как ее разбудил пронзительный вой Чена, с корнем выдрал ее изо сна, видела, как она в панике трясет Малкольма за плечо, пытаясь разбудить и его тоже, потом замечает кровь у себя на ногах, холодеет от страха при мысли, что порез был слишком глубоким, и тут же соображает, что это он, это его кровь и что он мертв, мертв, мертв.