Читаем Гайдзин полностью

– С вами я увижусь в полдень, Малкольм. Тем временем, оставаясь пока что старшим британским чиновником в Иокогаме, я приказываю вам обоим не общаться друг с другом и не нападать друг на друга, частным ли образом или на людях…

Какое-то движение в комнате отвлекло Струана. Только что вошел Сератар, и все окружили его, приветствуя. Позади него стоял Андре Понсен. Сквозь туман в голове он слышал, как Сератар говорил, что встреча в Эдо закончилась быстро, после того как «мы вышли из тупика и предложенные Францией компромиссы были приняты, поэтому оставаться там уже не было нужды…»

Его уши вдруг перестали слушать, а глаза сосредоточились на Андре. Высокий, подтянутый, с резкими чертами, красивый француз улыбался Анжелике, которая улыбалась ему в ответ с выражением такого счастья на лице, какого он не видел уже несколько дней. Ревность начала овладевать им, но он прогнал от себя эти мысли. «Это не ее вина, – подумал он устало, – и не Андре, она достойна того, чтобы ей улыбаться, а из меня сейчас компаньон никудышный, и я вообще больше не я, мне просто до смерти осточертела эта боль и эта беспомощность. Господи, но я люблю эту женщину, и она нужна мне больше жизни».

Он с трудом поднялся на ноги, извинился и поблагодарил их за гостеприимство. Сератар был, как всегда, очаровательно любезен.

– Но вы, конечно же, останетесь? Мне так жаль, что случился пожар, в море мы совсем не почувствовали землетрясения, нас даже не качнуло. Не тревожьтесь за свою невесту, мы с восторгом будем принимать ее у себя, мсье, столько времени, сколько будет необходимо, чтобы навести порядок в ваших апартаментах. Излишне говорить, что мы рады видеть вас в любое время.

Он проводил их до двери: Анжелика настояла на том, чтобы взять Струана под руку и проводить его до дома.

– Я и сам дойду прекрасно, ангел мой, – сказал Струан, с любовью глядя на нее.

– Разумеется, любовь моя, но это доставит мне удовольствие, – ответила она.

Теперь, когда Андре вернулся, ее опять переполняли сострадание и забота. «Еще лишь несколько часов – и потом я свободна».

Ужин прошел с огромным успехом. Анжелика лучилась.

– А теперь я оставляю вас наедине с вашими сигарами, коньяком и рискованными анекдотами!

– Последний бокал…

Она дала уговорить себя взять бокал с собой, и Вервен проводил ее, чтобы убедиться, что окна и новые ставни в ее будуаре и в спальне крепко заперты.

Неохотные пожелания спокойной ночи и приятных сновидений, и потом женщины остались одни, заперев на засов дверь в коридор. А Со раздела ее, расчесала ей волосы и убрала платье с кринолином в глубокий шкаф, где висела другая одежда, а белье уложила в комод, и все это время Анжелика со счастливым видом напевала про себя, довольная, что осталась здесь, успокоенная насчет завтрашнего дня, ликуя в душе, что ей так легко удалось остаться одной и что пожар и землетрясение не только не причинили вреда никому из них и не помешали ее плану, но даже наоборот, все упростили.

«Я помирю Малкольма и Джейми. Это плохо, что они отдалились друг от друга, – думала она в приятном возбуждении, жажда еще давала себя знать, но совсем не сильно, и вина было довольно. – Как я благодарна Богу за Андре! Интересно, как выглядит эта Ёсивара и его девушка. Я попрошу его рассказать мне о ней, и мы сможем вместе смеяться…»

– Спокойной ночи, мисси. – Слова А Со прервали течение ее мыслей.

Китаянка грузно направлялась к софе в будуаре. Последний раз, когда ее горничная спала там, даже с закрытой дверью в спальню, храп ее был оглушительным и еще больше растревожил ее.

– Нет, А Со, нет спать здесь! Ты уходить, вернуться чоп-чоп с кофе, утром, хейа?

Женщина пожала плечами:

– Спокойной ночи, мисси.

Анжелика заперла за ней дверь и в теплом свете, наконец-то совершенно одна, в мире и покое, лениво закружилась, мурлыча про себя мотив вальса. Через мгновение ухо ее уловило приглушенные звуки фортепиано. «А, это Анри, – подумала она, узнавая его манеру. – Он хорошо играет, лучше, чем Вервен, но с Андре его не сравнить. Шопен. Мягкий, тонкий, романтичный».

Она раскачивалась в такт чудесной мелодии, потом заметила себя в высоком зеркале. Секунду-другую она рассматривала себя, поворачиваясь то одной, то другой стороной, потом приподняла груди, как они это часто делали с Колеттой, выпячивая их так и эдак, чтобы посмотреть, в каком положении они выглядели более обворожительно, в каком – менее.

Глоток шампанского, шипучие пузырьки покалывали язык, музыка и вино кружили голову. Внезапный взволнованный порыв, и она уронила пеньюар с плеч, потом медленно потянула ночную рубашку все выше и выше, заигрывая с отражением в зеркале, восхищаясь ногами, лоном, бедрами, грудью и вот уже совершенной наготой той, другой особы, принимая то одну позу, то другую, пользуясь скомканной рубашкой, чтобы скрыть и чтобы обнажить.