Читаем Гайдзин полностью

Пот стекал по его лицу и спине. Он снова сосредоточился, наблюдая за девушкой через щель: она была так близко, что, не будь стены, он мог бы дотянуться до нее рукой. Она забралась на постель; ночная рубашка ничего не скрывала. Служанка прикрутила фитиль в лампе, оставив лишь маленький теплый огонек.

– Спокойной ночи, мисси.

– Спокойной ночи, А Со.

Радуясь, что осталась одна, Анжелика уютно устроилась под покрывалом, наблюдая за причудливыми тенями, которые отбрасывало танцующее на сквозняке пламя лампы. Ее голова удобно покоилась на руке. До Канагавы она никогда не боялась темноты и быстро погружалась в сон, чтобы проснуться свежей и отдохнувшей. После Канагавы все изменилось. Теперь она требовала, чтобы ночник горел возле нее всю ночь. Сон приходил трудно. Вскоре неотвязные мысли завели ее в лабиринт диких предположений. Руки невольно потянулись к груди. Не стала ли ее грудь чуть полнее, чем вчера, а соски более чувствительными? «Да, да, так и есть… нет, это все мое воображение. А живот? Он как будто стал круглее? Нет, мне показалось, и все же…

И все же разница во мне огромна, как между жизнью на земле до Рождества Христова и после него, и по меньшей мере один раз в день я гадаю, кто бы это был: мальчик или девочка? Или дьявол, похожий на своего отца. Нет, мой ребенок не мог бы быть дьяволом!

Дьявол. Это напоминает мне, что сегодня пятница и через два дня я должна идти в церковь и снова исповедоваться. Сколько я их ни повторяю, слова не становятся легче. Как я теперь ненавижу исповедь, как отвратителен мне отец Лео, такой толстый, грубый, пропахший табаком, развратный старик. Он похож на исповедника тети Эммы в Париже – древнего шотландца, от которого всегда разило виски и чей французский был так же сален, как его сутана. Мне повезло, что ни она, ни дядя Мишель не были фанатиками, просто обычными католиками, ходившими в церковь по воскресеньям. Интересно, как она сейчас и бедный дядя Мишель? Завтра же я поговорю с Малкольмом…

Дорогой, чудесный Малкольм, он был таким милым сегодня вечером, таким сильным и мудрым, и, о, как я хотела его. Я так рада, что могу говорить с ним, какое счастье для меня, что тетя Эмма отказалась учить французский, поэтому мне пришлось выучить английский. Поразительно, как она смогла прожить в Париже столько лет, не зная ни слова по-французски, и что это нашло тогда на дядю Мишеля, что он женился на ней и обрек себя на такие муки? Хотя я люблю их обоих, но одевается она так безвкусно, а он такой обыкновенный.

Любовь! Так он мне всегда отвечал, и она тоже; и еще то, что они встретились, когда он отдыхал летом в Нормандии. Она была актрисой в бродячей шекспировской труппе, он – мелким чиновником. Это была любовь с первого взгляда, всегда говорили они, и рассказывали мне, какой она была красавицей и как красив был он. Потом они вместе убежали, поженились через неделю – все было так романтично, только с тех пор они не были особенно счастливы.

А мы будем, Малкольм и я. О да, и я буду любить Малкольма, как должна любить мужа современная жена, у нас будет много детей, они будут воспитываться в католической вере, он не станет возражать, он ведь тоже не фанатик: „Честное слово, нет, Анжелика. Разумеется, свадьба пройдет по протестантскому обряду, мать даже слушать не захочет ни о чем ином, в этом я уверен. После мы можем устроить и католическую церемонию, тайно, если ты пожелаешь…“

Ничего, что она будет тайной, эта церемония и будет их настоящим бракосочетанием – не как первая. Святая Мать-Церковь примет наших детей в свое лоно, бо́льшую часть года мы все будем жить в Париже, он будет любить меня, я буду любить его, и мы будем восхитительно заниматься любовью», – думала она, и ее сердце приятно застучало, когда она отпустила свои мысли на свободу.

Она услышала, как открылась и закрылась наружная дверь, а потом с легким скрежетом повернулась ручка на двери в ее спальню. Анжелика обернулась в смятении и увидела Андре Понсена, который молча открыл дверь, молча закрыл ее за собой, запер на задвижку и прислонился к ней спиной. На губах его застыла насмешливая улыбка.

Ей вдруг стало страшно.

– Что вам нужно, Андре?

Он долго не отвечал, потом подошел к кровати и опустил на нее неподвижный взгляд.

– По… поговорить, а? – тихо произнес он. – Нам ведь есть о чем, а? Поговорить… или… или что?

– Я не понимаю, – ответила она, понимая все слишком хорошо, и сердце ее болезненно сжалось, когда она заметила тревожный блеск в его глазах, где всего несколько минут назад видела одно лишь сочувствие. Но она заставила свой голос звучать спокойно, проклиная себя за то, что не заперла дверь – здесь в этом никогда не было нужды: кругом всегда было полно слуг и сотрудников миссии и никто не осмелился бы войти к ней без разрешения. – Пожалуйста, вам не…

– Мы должны поговорить… насчет завтрашнего дня и быть… быть друзьями.