Читаем Фронтовое братство полностью

— Нет, не здесь. С ума сошел, вдруг кто-то появится!

Они стали подниматься. Заметив Ольсена, занервничали и робко оглядели его. Даже немцы могли спутать черный мундир танкиста с эсэсовским. Большие эмблемы в форме мертвой головы на его петлицах наводили на мысль о черных машинах, везущих ночами людей на расстрел.

Парочка торопливо прошла мимо. Поглядела через перила с четвертого этажа. Немного пошепталась.

Ольсен разобрал слова: «Налет. Гестапо». Щелкнул язычок замка.

«Теперь ночь у них испорчена», — подумал он, закуривая сорок третью сигарету. Взглянул на часы. Почти три!

Наконец он услышал, как дверь открывается. Появились Инге и рослый, крепко сложенный мужчина в хорошо сидящей одежде. Было слышно, как они поцеловались.

— До свиданья, дорогая, — прошептал он.

— До встречи, — сказала она.

— Да, в четверг, — прошептал мужчина. — Я отправлю посылку парнишке.

После этого сбежал по лестнице. Притаившегося в нише Ольсена не заметил. Выглядел он очень самоуверенным.

Перед глазами лейтенанта Ольсена заплясали красные пятна. В ушах зашумело. В отчаянии он заколотил по стене кулаками. Тело содрогалось от неудержимых всхлипываний. Он так плакал, что сводило мышцы живота.

«Что же делать? — прошептал он. — Инге, почему?» Внезапно его поразила жуткая мысль: Гунни, что с Гунни? Это его тот человек имел в виду под «парнишкой»? Гунни его сын! Он пойдет в гестапо. В СС. Не остановится ни перед чем, чтобы сохранить сына. Товарищи станут презирать его, если узнают, что он ходил в гестапо. Команда, его команда, отвернется от него. Легионер может убить. Ну и пусть. Лучше терпеть презрение и насмешки товарищей, чем потерять сына.

Ольсен медленно поднялся по лестнице. Постоял перед резной дверью. Потом позвонил и постучал.

На четвертом этаже открылась дверь. Послышался шепот:

— Это в квартиру фон Ландера, — прошептала женщина.

Из-за закрытой двери раздался низкий женский голос:

— Кто там?

Ольсен не сразу нашел силы ответить. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить расстроенные нервы. Отвечая, он не узнал своего голоса.

— Это Бернт, Инге.

Женщине за дверью потребовалось несколько секунд, чтобы овладеть собой.

Потом она появилась в открытой двери. Стройная, темноволосая. Ее карие глаза смеялись. Рот улыбался.

— Бернт, — прошептала она. — О, это ты!

И бросилась к нему в объятья. Он крепко прижал ее к себе. На миг поверил, что все, связанное с тем незнакомцем, ему привиделось.

Они поцеловались. Бурно.

Ольсен ногой закрыл дверь. Они вошли в комнату. Большую комнату с дорогими коврами, на которые он сперва боялся ступить. Инге это рассмешило.

Она затараторила. Ольсен разбирал только половину. Бомбежка. Все уничтожено. Их спасли. Отец на службе. В интендантском штабе в Лейпциге. Мать лечится в Карлсбаде. Анни живет у тети Ингеборг. Говорила, говорила, говорила без умолку.

Хлопнула пробка. На столе появились высокие бокалы.

На Инге было японское кимоно. Ядовито-зеленое с черным.

Ольсен заметил, что под толстым шелком на ней ничего нет.

Инге улыбалась. Глаза ее блестели.

«Сука! — подумал он. — Мерзкая, грязная сука!»

И небрежно закинул ногу на ногу. Сапоги его были в пыли. В русской. Снова увидел усмехающееся лицо Легионера во время разговора о том, что они будут делать после войны.

И внезапно осознал, что с тех пор, как вошел, не сказал ни слова. Инге снова наполнила бокалы. Он осушил свой одним духом.

Она подняла изящную бровь, изогнула губы в легкой улыбке и снова наполнила его бокал.

— Хочешь принять ванну?

Ольсен покачал головой.

— Ты голоден? У меня есть холодная индейка. Отец прислал.

Голоден? Видимо, да, но он покачал головой.

— Устал? Хочешь лечь в постель?

Он был смертельно усталым, но покачал головой.

Инге пристально посмотрела на него и резко спросила:

— Что с тобой?

Ольсен заставил себя улыбнуться.

— Лишь то, что наделала война, мой друг. Нашего дома больше нет. Мы потеряли все!

Он подержал последнее слово на языке, словно пробуя на вкус, потом повторил его.

Инге с облегчением рассмеялась.

— И только? Знаешь, не принимай это к сердцу. Отец добудет все, что нам нужно, и даже больше. У него превосходные связи в партии и в СС.

— Где Гунни? — спросил Ольсен.

Она подняла взгляд к большой хрустальной люстре и неторопливо закурила сигарету перед тем, как ответить.

— Он в национал-социалистическом приюте в Бергене.

Ольсен со стуком поставил свой бокал и, сощурясь, поглядел на нее. Негромко, угрожающе спросил:

— Можно узнать, почему?

Инге выпускала колечки дыма. Не отводя глаз от люстры, ответила:

— Потому что я подумала, что так будет лучше всего. Отец с матерью тоже так думали.

— Вы так думали? Ты и твои родители словно не понимаете, что нужно было посоветоваться и с отцом Гунни! Понимаешь ты, что значит отправить его в нацистский приют? Ты хладнокровно продала партии родного сына!

Она кивнула.

— Я так и знала.

— Что ты знала? — язвительно спросил Ольсен. Он кипел от ярости. В висках у него стучало. Он сжимал и разжимал кулаки, шепча себе: «Успокойся, успокойся, не делай ничего опрометчивого!»