Читаем Фронтовая юность полностью

В начале зимы было несколько случаев, когда наши снайперы упускали верную возможность увеличить свой боевой счет из-за… рукавиц. Они мешали стрелять. Цели появляются, как правило, только на мгновение, которого едва хватает на прицеливание и выстрел. Если же снайпер лежит на позиции в рукавицах, то, пока он их снимет, цель скроется и день пропадет напрасно. Поэтому Степан Рудь, как и некоторые другие снайперы, снимал рукавицы сразу же, как только начинал подстерегать гитлеровцев. Однажды в очень морозный день он долго держал палец на спусковом крючке винтовки и чуть не обморозил. Узнала об этом Клава Данилова и пообещала ему связать теплые перчатки.

О почине Клавы мне рассказали снайперы дней десять назад. Новый заместитель командира полка по политчасти майор Павел Иванович Соловьев похвалил комсомолку и поручил мне побывать в санроте, попросить девушек последовать примеру Даниловой. Ночью, переправившись на плоту через Лучессу, по дорожным знакам-указателям нашел санроту, которая передислоцировалась поближе к реке. Разыскал Веру Лидванскую и вместе с ней зашел к командиру роты. Решили собрать девчат, чтобы посоветоваться, смогут ли они помочь снайперам. Одной из первых прибыла к командиру Клава. Когда она услышала о причине сбора, разрумянилась и, пожимая плечами, сказала:

— Выдумали тоже… Инициатива! Просто пожалела парня.

Передал девушкам просьбу командования. Большинство из них сразу выразили желание помочь снайперам. Только Тамара Пирогова с ехидцей спросила:

— А кто не умеет вязать, как быть?

— Надо научиться, — заметила Вера Лидванская и добавила: — Пригодится. Когда станешь бабушкой, будешь вязать внукам варежки, шарфики, свитерочки.

Шутка Веры всем понравилась. Девушки весело смеялись, представляя друг друга бабушками. Наконец Ольга Гохман заявила:

— Нас не надо агитировать. Раз надо — сделаем. И вот первые перчатки готовы.

* * *

А вот и траншея разведчиков. Чугунов был уже здесь — инструктировал бойцов перед выходом на задание. Пришли и разведчики дивизии. Обеим группам разведки — полковой и дивизионной — предстояло действовать в тылу врага совместно.

Среди дивизионных разведчиков была девушка, которую по одежде трудно было отличить от парня. Выдавали лишь пышные волосы, выступавшие из-под шапки.

— Это Тося Левадняя, — сказал мне сержант Меньшиков. — Она уже трижды с нами переплывала… Куда мы — туда и она. Прошлый раз пленного захватила, а заодно и карты минных полей, оказавшиеся в офицерском блиндаже.

Среди разведчиков были саперы. В их задачу входило разминирование проходов на нейтральной полосе.

— За нас не беспокойтесь, — говорил Ивлев, — проходы сделаем, что вам тротуары в Москве — без зазоринки. А вот вы будьте там повнимательней. Гитлеровцы идут на всякие ухищрения. Мин разных понаставили — тьма-тьмущая. Мина штука несложная, но подход к ней надо иметь правильный. Придерживайтесь нашего саперного правила: ни к чему не прикасайтесь, пока не разберетесь что к чему. Так-то, глядите в оба.

— Спасибо за добрые советы, — поблагодарил Ивлева Михаил Чубенко.

Вскоре сюда пришел Вася Барков. Он только что переправился с восточного берега. Показывая Чугунову треугольник письма, крикнул:

— Вам танцевать, товарищ лейтенант!

Уж так повелось у разведчиков, что все весточки от родных и знакомых читали сообща, радость и горе одного волновали всех. Не раз знакомились бойцы и с письмами жены лейтенанта. От них всегда веяло домашним теплом, чем-то очень родным и близким. Ребята сожалели, что их командир в последнее время получал письма от жены все реже и реже, а недели три-четыре их не было совсем. Впрочем, большого значения этому никто не придал: знали, что у людей, живущих в глубоком тылу, тоже немало трудностей. Но Александра Николаевича волновало молчание Клавы.

И вот наконец это долгожданное, пусть хоть и тоненькое, забрызганное чернилами письмо. Чугунов разорвал конверт. На четвертушке бумаги прочитал первые слова: «Здравствуй, Саша!»

Нет, раньше Клава не так начинала свои письма. Обычно перед именем обязательно стояло какое-нибудь ласковое прилагательное, вроде «дорогой», «любимый», «милый»…

Чугунов, не дочитав письма, скомкал его, бросил на землю и придавил валенком. Прошелся по траншее и ушел в сторону НП первого батальона. Поведение командира встревожило разведчиков. Михаил Чубенко поднял смятый листок, развернул его и начал читать. Не прошло и минуты, как он с гневом проговорил:

— Хлопцы, что это такое? Послушайте, что она пишет: «Хочу сообщить тебе, что я вышла замуж. Это мое последнее к тебе письмо. Не беспокой себя и меня. Чувствую, что поймешь меня и простишь…» Ничего себе, «поймешь и простишь».

В траншее наступило тягостное молчание. Наконец кто-то вздохнул:

— Что поделаешь — сердцу не прикажешь.

— Не прикажешь, говоришь? — возмутился Михаил Чубенко. — Неумный человек эту поговорку придумал. А для чего? Для того, чтобы оправдать свои и чужие нечестные поступки.