Читаем Фонтан переполняется полностью

Но при этом мы осознавали, что ситуация с Корделией была весьма непростой, и расстраивались, что мама ее недооценивала. Она видела сложность в том, что Корделия не умела играть на скрипке, но упрямо продолжала это делать. Мама посчитала проблему наполовину решенной, когда Корделия отнесла скрипку в школу, туманно объяснив, что у нее есть возможность упражняться там, и перестала просить ее о вечерних уроках. Мама даже допускала, что это отговорка и Корделия, смирившись со своей бездарностью, пытается таким образом потихоньку забросить занятия. Мамин оптимизм подпитала ее просьба в начале декабря пригласить на чай одну из учительниц, некую мисс Бивор. Мама спросила, какой предмет она преподает, на что Корделия ответила: «Углубленный французский», и мама обрадовалась, подумав, что ее девочка обнаружила в себе талант к языкам. Мы отлично знали, что Корделия пользуется расположением лишь со стороны тех, кого мы называли учительским сбродом, но не могли ябедничать и утешались мыслью, что мама все поймет, как только мисс Бивор покажется на нашем пороге. Однако мы встревожились, увидев, насколько живо она представляет и визит, и гостью, которые полностью решат проблему ее старшей дочери. Из-за этого углубленного французского мама в то утро отправилась чуть ли не на край света в булочную, где продавались бриоши и ромовые бабы, и надела свой лучший наряд, чтобы не ударить в грязь лицом перед мисс Бивор, которая наверняка выглядит необычайно элегантно для учительницы пригородной школы, потому что долго жила в Париже. По мере того как приближалась половина пятого, она все беспокойнее ходила по гостиной, расставляя в вазах пармские фиалки – цветы, которые ассоциировались у нее с Францией, – и с удивительным оптимизмом делилась с нами своими смелыми замыслами:

– Если дела у папы и дальше пойдут так же благополучно, мы сможем отправить Корделию на шесть месяцев во Францию и на шесть месяцев в Германию, а потом в Гёртон или в Ньюнэм[19].

В этот момент вошла Корделия, выглядевшая как идеальная школьница в представлении учителей – опрятная и послушная. Она оглядела комнату и маму, и лицо ее выразило страдание; и правда, без подсказки было невозможно догадаться о том, что на маме ее лучшая одежда. Корделия указала на вращающуюся этажерку, где стояла наша «Энциклопедия Британника», и мрачно спросила:

– Нельзя ли ее куда-нибудь убрать?

– Но, дорогая, почему? – удивилась мама.

– Мисс Бивор покажется странным видеть это в гостиной, – ответила Корделия.

– Разве школьная учительница не обрадуется при виде «Энциклопедии Британники», где бы та ни стояла? – спросила мама.

Мы с Мэри показали Корделии языки и скорчили жуткие гримасы. Она прекрасно знала, что «Энциклопедия Британника» должна стоять в гостиной, потому что третья комната на первом этаже нужна была папе под кабинет. Кроме того, мы хотели, чтобы она прекратила критиковать внешний вид комнаты. Мы знали, что мама огорчается из-за безобразной мебели, заменившей мебель тети Клары, поэтому состроили по-настоящему ужасающие рожи.

– Мама, заставь Мэри и Роуз вести себя как следует, – машинально сказала Корделия, но как раз в этот момент пришла мисс Бивор.

Мы инстинктивно возненавидели ее и понадеялись, что никогда больше ее не увидим. Она оказалась вовсе не такой, какой ее воображала мама: это была высокая, потрепанная женщина прерафаэлитского типажа с землистым лицом и длинными янтарными бусами на груди, одетая в шалфейно-зеленые пальто и платье и темно-зеленую широкополую фетровую шляпу. Во времена, когда носили юбки до земли, крупные женщины в дурно скроенной одежде унылых тонов производили в высшей степени угнетающее впечатление, какое трудно представить в наши дни. При ней была белая кожаная сумочка с оттиском «Байройт». Даже привыкнув к ее наружности, мы не нашли в ее поведении ничего, что могло бы нас к ней расположить, потому что, хотя она держалась с мамой довольно вежливо, взгляд ее тотчас же устремился к Корделии и там и застыл, завороженный ее великолепием. Корделия явно ей очень нравилась. Мисс Бивор стоило больших трудов вернуть внимание к маме, и еще больших – удержать его там. Мамины разговоры приводили ее во вполне понятное замешательство. Она недоумевала, почему ее угощают бриошами и ромовыми бабами, и, как выяснилось, никогда не жила ни в Париже, ни в какой-либо другой части Франции. Она даже не преподавала французский, но давным-давно получила какой-то диплом по этому предмету и посему, когда старшая учительница французского языка, мисс Рейн, слегла с очередной жалобой на аппендицит, заменила ее на нескольких уроках.

– Однако ваша дочь подтвердит, что зачастую мне помогал Дик Тэ, – сказала она, обменявшись веселым взглядом с Корделией.

– Кто такой Дик Тэ? – тупо спросила мама.

– Dictée[20], – свирепо прошептала Корделия.

Мама покраснела от стыда.