Читаем Фонтан переполняется полностью

Несколько раз она повторяла: «Уж и не знаю, что за Рождество у вас будет в этом году. Ваш бедный папа очень занят». Мы не могли сказать ей прямо, что, по нашему мнению, она ошибается и папа, как обычно, смастерит для нас игрушки, поскольку тем самым выдали бы, как много нам известно. Но мы позаботились о том, чтобы папа услышал, какой Ричард Куин молодец: уже перестал ломать вещи и, кажется, сумел бы играть с миниатюрным фортом, если бы получил его в подарок; и, конечно, все вышло прекрасно. Уже в первую неделю декабря родители сообща взялись за работу, делились друг с другом секретами и что-то прятали. Мама выглядела более чем счастливой, она воспрянула духом. Полагаю, она не просто радовалась их возрожденной близости, но и уверяла себя, что напрасно боялась, будто он охладел к ней, ведь вот же он – вернулся к своим обязанностям, чтобы не портить нам Рождество. Но, разумеется, это было не так. Я тоже любила папу и со стороны видела лучше, и я уверена, что он резко порвал с супругой мэра, разбив несчастной глупышке сердце, потому что его руки чесались в предвкушении традиционного сезонного удовольствия, а запертое в темнице воображение требовало положенной свободы.

Но полного душевного спокойствия мама не обрела. Мы с Мэри видели, что она волнуется за Корделию. Нас это не удивляло, ведь мы и сами за нее переживали. В раннем детстве мы очень любили ее как сестру, хотя и сознавали, что, раз она старше, наш долг – как можно чаще пинать ее, царапать и кусать, прежде всего ради самих себя, чтобы защитить свои права, но и ради нее тоже, чтобы уберечь ее от морального разложения, которое, видимо, постигало всех старших сестер, если вовремя не ставить их на место. Но после приезда в Лавгроув мы поняли, что с ней что-то не так. Нам не составляло труда быть счастливыми, ведь, несмотря на сомнительную историю с мэром и мэршей, мы знали, что в конце концов все наладится, да и нашу новую служанку Кейт мы сразу полюбили; но Корделия была несчастна. Помню, однажды утром я сидела на кровати и любовалась ею, пока она спала, ее золотисто-рыжими локонами, белой, голубоватой на веках кожей и нежными впалыми висками, как вдруг с ее лица спала сонливость и оно в тот же миг исказилось недовольством. Помотав головой из стороны в сторону, она надолго зажмурилась, прежде чем заставила себя открыть глаза, а потом огляделась в поисках чего-нибудь, к чему можно придраться. Когда ее взгляд достиг одежды, лежавшей на моем стуле, она вскочила, ткнула в меня указательным пальцем и стала бранить за неряшливость.

– Злюка, твоя одежда в таком же беспорядке, – сказала я.

Так и было, и, если бы на меня вспылила Мэри, она бы признала правду и унялась. Но Корделия продолжала ругаться.

Мы заметили, что в школе она уживалась со всеми до неприличия хорошо. Худшие из учителей любили ее по непонятным причинам, постоянно давали ей так называемые порученьица и приводили ее как пример esprit de corps[18], а она, разговаривая с ними, изображала из себя занудную пустышку. Мы всерьез оскорблялись ее поведением, считая, что так она предает всех детей. Разумеется, взрослые хотят, чтобы дети ничего не смыслили, но никакой нормальный ребенок с такими родителями, как у нас, не стал бы идти у них на поводу. Мы видели, что она платит слишком высокую цену за одобрение людей, непохожих на наших папу и маму, и испытывали к ней такие же чувства, как солдаты в осажденной крепости – к товарищу, замыслившему дезертирство. Довольно часто мы ее ненавидели. Но нутряная любовь, с младенчества связывающая членов одной семьи, по-прежнему была сильна. Я переносила холод намного хуже, чем все остальные в семье, и иногда, услышав, как я ворочаюсь и шебуршу по ночам, Корделия брала меня к себе в постель, жертвуя своим чутким сном. Часто мы ее любили.