Он отпил чаю, а я подложила ему под спину подушку и собиралась задернуть шторы, но он сказал, что любит смотреть, как на сад опускается темнота.

Потом он продолжил:

– Но обратное путешествие прошло лучше. Здесь действует некий механизм, наблюдать за которым крайне интересно. Мы возвращаемся в кебе в городок Эйлсбери, я веду ее в таверну, где привыкли к подобным гостям, и нам выделяют комнатку, где она может выпить чаю и поплакать. В этот раз она, утерев слезы, начала сыпать сотнями глупых и безосновательных подозрений в отношении тюремного начальства. Так как следует противостоять любой лжи, я сказал ей, что она говорит чепуху и что к ее сестре относятся очень хорошо. Но, видишь ли, она столкнулась с довольно неприятной ситуацией. Сейчас эта злосчастная Куинни приободрилась и рычит от боли, которую такие женщины неизбежно начинают испытывать в тюрьме, где их неукротимая энергия ограничена пределами тесной камеры. Она рычит на свою бедную преданную сестру, как собака. Да уж, лучше бы ее повесили. Но мы ее спасли. Уж и не помню зачем. Ах да, билль об апелляционном суде, мы его добились. Но, по словам твоей матери, эту женщину стоило спасти ради нее самой, из нее что-нибудь да выйдет. Не представляю, почему твоя мать так говорит. Но она наверняка права. Мы сели в поезд, и механизм заработал. Наблюдать за этим весьма любопытно. Тетя Лили – славное создание. К тому времени, когда мы ехали через лес Эмершем, она решила считать рявканье своей сестры восхитительным проявлением стойкости и принципиальности. «Им ее не сломить, мистер Обри», – сказала она и больно похлопала меня по колену. Я очень исхудал. К тому времени, как поезд достиг леса Чорли, она была уверена, что ее мнение разделяют и служащие тюрьмы. «Попомните мои слова, – говорила она, – вы еще увидите, что они ее уважают, редко кто из тех, кто к ним попадает, держит голову так же высоко, как она». Когда мы сошли на Бейкер-стрит, она выдвинула теорию, что ее сестра не могла бы выказывать такую великолепную непокорность, не будь она невиновна. За время нашей поездки через Лондон она развила дополнительную теорию, согласно которой начальник тюрьмы, обнаружив, что его восхищение перед Куинни разделяет поголовно весь тюремный штат, пошлет министру внутренних дел рекомендацию, чтобы ее немедленно освободили, и тот получит ее одновременно с каким-нибудь неопровержимым доказательством того, что с беднягой Гарри разделался кто-то другой. Сейчас ее мозг дымится от планов приблизить эту счастливую развязку, и, когда я открыл дверь, она пробежала мимо меня в прихожую, зовя твою маму и крича: «О, она чудо, а не девочка, говорю вам, я ей горжусь!» Прислушайся. Ты услышишь, как она рассказывает эту историю твоей маме на лестничной площадке.

И в самом деле, с лестницы доносился неутомимый, словно прыгающий через скакалку ребенок, говор кокни.

– Заметь, она совершенно честна, – сказал отец. – Всей этой мишурой она дает твоей маме понять, что и сама знает, что в ее словах нет ни капли правды. Воистину отрадно видеть, как этот простой ум разработал специальный механизм, чтобы защититься от отчаяния. Но более сложные умы не располагают подобной защитой, мысль, достойная называться мыслью, не щадит себя – таково жестокое доказательство ее ценности.

Допив чай, он встал, с уважением сказал: «Тетя Лили – замечательная женщина, совершенно замечательная» – и ушел к себе в кабинет. Позже я выглянула в незашторенное окно, чтобы увидеть на лужайке светлый квадрат от его окна. Но квадрата не было. Он сидел в темноте.

Глава 15

Однажды субботним утром, вскоре после начала осеннего триместра, когда мы с Мэри, одеваясь, лениво препирались с Корделией, вошла мама с листком бумаги в руке.

– Ваш папа ушел и не вернется, – сказала она.

Мы перестали одеваться и уставились на нее. На нас были батистовые нижние рубашки и подъюбники; Корделия расчесывалась перед зеркалом, Мэри лежала на кровати, а я натягивала черные нитяные чулки. Мамин взгляд остекленел, рот приоткрылся, она выглядела еще более потрясенной, чем в тот вечер, когда папа без единого слова прошел мимо нее на Хай-стрит. Мэри и Корделия бросили свои щетки, мы все подбежали к ней и стали ее целовать. Она вздрогнула, словно животное от нежеланной ласки, отстранилась и повторила:

– Ваш папа ушел.

Никто из нас не знал, что сказать. Это было худшее из того, что случалось с нами. Мы не смогли бы набираться ума и познавать мир, если бы не осознавали, насколько мало он делает для нас по сравнению с другими отцами. Но потерять его было ужасно. По-видимому, он давал нам больше, чем мы думали, потому что вдруг стало очень холодно.

– Я так его любила, – произнесла мама.

– Ты имеешь в виду, что он умер ночью? – с внезапной надеждой спросила Корделия.

Дело было не в том, что она не любила папу; она любила его так сильно, что всю жизнь выглядела особенно очаровательно, когда говорила о нем. Но сейчас, когда ей предстояло его лишиться, она предпочла бы, чтобы его отняла смерть, которая может настигнуть даже самых почтенных отцов, а не предательство.