Читаем Фонтан переполняется полностью

– Когда? Почему? – с раздражением спросила я. Я чувствовала, что в этом разговоре есть что-то кощунственное.

– Ну, если они так говорят, значит, мир и правда становится хуже и хуже, – объяснила она. – Ведь наши папы очень умные. Значит, сегодня жизнь не так тяжела, как станет в будущем, когда мы вырастем. Но сейчас-то у наших пап все очень хорошо. Твоего папу кто-то всегда спасает в последнюю минуту, а мой зарабатывает очень много денег. Но что касается тебя, меня, Корделии, Мэри и Ричарда Куина, все беды, которые пророчат папы, обрушатся на нас. Это нам придется терпеть лишения и совершать героические поступки. – Она залилась смехом, который показался мне слегка недобрым. – О, какими паникерами тогда покажутся нам папы.

Я спускалась за ней по лестнице, как в тумане. В подобных разговорах не было ничего удивительного во времена, когда феминизм распространялся с быстротой лесного пожара даже в домах вроде нашего, где отцы категорически осуждали его, а матерям не хватало времени, чтобы об этом задуматься, и куда не попадало никакой пропагандистской литературы. В конце концов, нам недоставало всего пары лет до возраста, когда мы могли бы поступить в университет, если бы обладали соответствующим складом ума, а в те годы многие студентки обсуждали своих отцов так же неуважительно, хоть и не настолько простодушно. Но я была ошеломлена не меньше, чем на вечеринке Нэнси Филлипс, когда Розамунда, которую мы считали совершенно немузыкальной, повернулась ко мне и заметила, что фортепиано расстроено. Она никогда никого не критиковала. Все ее высказывания казались неизменно пресными. Когда мы злились из-за того, что Корделия играет на скрипке, Розамунда всегда отмечала (и позже мы поняли, что это и было самое главное), что она очаровательно смотрится со скрипкой и что почти у всех локти уродливые, а у нее – красивые. Но сейчас Розамунда на корню срубила какое-то дерево, которому я еще не готова была даже дать имя; и, кроме того, мне не понравилось, что она высмеивает то, что ее злит. В нашей семье к ненависти относились без юмора, и в то время мне казалось, что это единственный честный способ борьбы. Нельзя бить людей ниже пояса или лишать их образ серьезности. Но пришлось признать, что сейчас эти правила были неприменимы. Она рассуждала не так, словно ненавидела моего или своего отца; она просто посмеялась над ними, лежа на моей кровати среди своих разметавшихся золотистых волос.

Но со словами ее было трудно поспорить. Следующие несколько недель наглядно доказали, что папы и в самом деле вели себя более чем странно. Мы осознавали, что все папины дружеские отношения, к сожалению, проходят одинаковые циклы. Какой-нибудь человек мог годами безмерно восхищаться им и либо давать, либо одалживать ему деньги. Если у вас в семье не было азартных игроков, вы ни за что не поверите, насколько бедно мы жили в детстве и какие огромные суммы при этом получал папа в качестве жалованья, подарков и ссуд, которые все равно становились подарками. Потом даже самые преданные папины почитатели уставали безропотно сносить его непунктуальность, иррациональность и обыкновение стремительно с презрением разрывать любые договоренности, заключенные в его же интересах, которые требовали терпения и встречных усилий с его стороны. Отец никогда не замечал их недовольства; он слышал, как они его постоянно высказывают, но ведь и шарманщики вечно наяривают популярные песенки на своих шарманках, и никто не ожидает, что вы будете обращать на них внимание. В то же время он и сам уставал от друзей по своим, вполне искренним причинам. Никакой обыкновенный ум не мог долго соответствовать тем требованиям, которые он предъявлял к своим интеллектуальным единомышленникам. Тогда друг, чтобы спасти гордость, заявлял, что его терпение лопнуло, завязывался долгий спор, который мог длиться до поздней ночи, и наконец хлопала дверь; а потом мама упрекала папу в черствости, а папа отвечал язвительным смехом и выходил мерить шагами сад.