Читаем Фонтан переполняется полностью

Он выглядел очень красивым, когда наполнял стакан; его кожа раскраснелась от спешки, а черты брезгливо заострились. Кузен Джок посмотрел на него, и к нему тоже вернулась красота. С лица его исчезла ухмылка, и он снова стал походить на юного поэта, жившего на заре великой романтической эпохи.

– Ты, паренек, кажись, и сам умеешь играть на флейте? – спросил он.

К нашему изумлению, Ричард Куин ответил:

– Нисколько.

Кузен Джок открыл было рот, чтобы возразить, что ему не раз говорили обратное, но снова его закрыл. Он понял, что Ричард Куин ведет собственную игру, что он дерзит и делает это так, чтобы его дерзость заметили. Наконец кузен Джок медленно и без намека на комический акцент произнес:

– Нет? Значит, я ошибся. Но я играю на флейте. Я сыграю вам прямо сейчас.

Он встал и помедлил мгновение. Он был выше, чем нам казалось; когда он протянул свою длинную изящную руку и погасил свет в газовой люстре, то выглядел очень высоким. Пока калильные сетки розовели, утрачивая белизну, он сходил в прихожую и принес свою флейту. В его отсутствие мы молчали. Мамин взгляд обратился к окнам, которые так и остались незашторенными, хотя уже стемнело. На лужайке лежал прямоугольник света, а значит, папа работал в кабинете. Констанция сохраняла свое обычное монументальное спокойствие, но Розамунда подошла, села у ее ног и запрокинула голову, так что ее золотистые волосы легли на колени ее матери; я уже не раз замечала, как она делает так, когда думает, что ее мать грустит, это было своего рода проявлением ласки. Кузен Джок тихо, словно призрак, вернулся в комнату и встал у камина. Мы не видели в сумраке ничего, кроме его светлых волос и белой рубашки.

Высокая нота флейты подобна крику сычонка в летней ночи. Удивительно, что звуки флейты кажутся такими простыми и естественными и так тонко действуют на слушателя, что тот еще невероятно долго хранит в себе ее голос, и при этом флейта с готовностью повинуется пальцам, языку и дыханию музыканта, что делает ее одним из самых проворных инструментов. В прошлый раз, когда я слушала кузена Джока, мне показалось, что он играет слишком безупречно; он словно бы продал душу дьяволу за исполнительское мастерство и потому, само собой, играл без души. Но сейчас его игра в полной мере передавала тройную загадку выбранной им мелодии – знаменитого соло на флейте из «Орфея» Глюка, а также известных вариаций этой композиции. Отрывок совершенный, словно чистый звук; одни только интонации вызывают восторг. Кроме того, он идеально описывает то, что происходит с Орфеем и Эвридикой в этой части оперы. Музыка точно выражает переживания любого, кто испытал глубокое горе, которое можно обуздать, сохраняя здравомыслие, но нельзя изменить, даже если в будущем удастся справиться с его последствиями. Глюк описал то, что наполняло сердце моей матери, когда она смотрела в окно на темный сад и видела на лужайке квадрат света. Он описал чувство, которое, вероятно, возникло в крепком и словно высеченном из мрамора теле Констанции, когда этот гротескный человек нарушил ее покой. Еще одним парадоксом было то, что он же теперь восстанавливал его живительной музыкой Глюка.

Когда кузен Джок закончил, мы остались молча сидеть в темноте. Так что для меня стало полной неожиданностью, когда мама с крайним раздражением воскликнула:

– Джок, никто не смог бы так сыграть на флейте с плохо подогнанными вставными челюстями! Я вообще не верю, что ты носишь зубные протезы.

– Насколько я знаю, он их и не носит, – сказала Констанция.

– Еще бы, ведь он так молодо выглядит для своего возраста, – рассерженно продолжала мама. – Джок, неужели тебе обязательно паясничать? Миссис О’Шонесси! Эта манера говорить по-шотландски! Когда ты так играешь на флейте!.. Почему тебе непременно нужно все портить?

Он ответил с акцентом, но не большим, чем у нее самой:

– Жизнь так ужасна. Не остается ничего иного, кроме как низводить ее до бессмыслицы.

– Ужасна? – удивленно переспросила мама.

– Что проку в музыке, если в мире существует рак? – спросил он.

Из темноты донесся серьезный, звенящий, словно от слез, голос:

– Что может рак в мире, где есть столько музыки?

Я знала, что этот смелый ответ обескуражил маму, Мэри и Ричарда Куина не меньше, чем меня, потому что дал его не кто иной, как Корделия, которая понятия не имела, что такое музыка. Казалось, будто кузен Джок зашел недостаточно далеко, будто жизнь низводит до бессмыслицы саму себя.

– Ричард Куин, зажги, пожалуйста, газ, – попросила мама, и внезапно все мы оказались на виду, моргая от яркого света, все еще удовлетворенные и пораженные прекрасной музыкой, которую только что слышали, и озадаченные последовавшим за ней разговором.

Мама нежно посмотрела на Корделию и сказала: