Челябинцы веселились вовсю, даже саданули пару раз из «подствольника». Приехав перед самым Новым годом в расположение, полковник сходил в гости и к соседям. У казармы челябинцев стояла новогодняя «елка» – невысокая акация, украшенная банками из-под пива, потемневшими банановыми шкурками, конфетными фантиками, стреляными гильзами и бинтами. На самом видном месте висели привязанные к веткам за длинные хвосты три или четыре дохлые крысы…

Стрельба над поселком усилилась, но быстро стихла. И тишина от этого стала еще глубже и осязаемей.

Полковник вспомнил вдруг один день «из советских времен», когда он еще молодым старлеем приехал к родителям в отпуск. В тот день он пришел домой и с порога сказал матери:

– Мам, завтра к нам в гости командир приедет, порыбалить, так ты иконы-то пока убери куда-нибудь с вида. Сказал, и вдруг ощутил такую же вот глубокую, почти осязаемую тишину.

По поводу религии они никогда не спорили. Сам он, как и положено коммунисту, – не верил. Мать была искренне верующей. Отец на эту тему помалкивал, так сказать, держал нейтралитет.

И он никак не ожидал, что мать может так отреагировать на такую пустяшную, с его точки зрения, просьбу.

«Сынок, – сказала она тогда, – вот ты военный. К примеру, не дай Бог, попал в плен. Так ты партийную свою книжечку выкинешь что ли?» Ответить ему было нечего.

Приехавший «порыбалить» замполит иконы заметил, но ничего не сказал, советов убрать не давал да и ни разу потом об этом не вспомнил… Недавно полковник встретил этого замполита уже в чине генерала на открытии дивизионной церкви…

Полковник встал, потянулся, хрустнув суставами, и медленно пошел к воротам. Часовой явно замешкался. С одной стороны, он знал, что идет полковник, и можно было бы промолчать. С другой стороны, положено спросить пароль. «Черт их знает, начальство!» – подумал второпях боец и все же тихо сказал:

– Стой, три!

– Пять! – дал отзыв полковник и услышал из черноты ворот «Проходи!»

– Молодец, – похвалил он часового, проходя в казарму.

В кубрике, где его поселили на несколько дней командировки, в железной печурке гудело пламя газовой горелки. Когда полковник перестал ворочаться, устраиваясь на железной солдатской койке, в тишине застрекотал сверчок. Громкое стрекотанье сверчка на мгновенье перекрыл далекий взрыв, слегка приглушенный каменной стеной, а потом в тишине вновь только гудело пламя, и пел сверчок.

Полковник открыл глаза и увидел над собой голубое небо, косы берез, яркий цвет люпина, услышал где-то рядом стрекот кузнечика и понял, что ему снится сон…

Утром он поедет с отрядом местной милиции и бойцами бригады «на происшествие» в Мескр-Юрт. Инженерная разведка обнаружит там труп чеченца, и ему вместе с чеченским следователем придется складывать в полиэтиленовый мешок куски тела, поскольку убили чеченца с помощью привязанной к голове динамитной шашки. Потом на БМПшке отправится в Ханкалу, где пересядет на бронепоезд, идущий в Моздок, и, если ничего не произойдет, через сутки будет сидеть в транспортном самолете, который поднимется в ночное небо, направив нос на слабо мерцающую Полярную звезду.

В кадре большая комната, на стенах карты, на стеллажах зеленые каски, бронежилеты, сигнальные ракеты, книги. Посреди комнаты стол. За столом несколько бойцов и журналист, перебирающий сумку, явно отбирая только самое необходимое. Бойцы молчат.

Очень подвижный деятельный майор-«гуманоид» бегает по комнате, ставит чайник, достает консервы, печенье и, не переставая, говорит:

– Вот, предположим, ты умер. Положили тебя в гроб. Лежишь ты день. Лежишь неделю. Месяц лежишь. Год… И такая тоска тебя возьмет, что ты без дела лежишь… Вот тогда локти будешь кусать и что спал помногу, и что ленился, и что не спешил…

Журналист отобрал, наконец, нужное, переложил в сумку поменьше, и застыл, не слыша больше майора. За кадром его голос:

Я мог бы уехать в Моздок вместе с полковником и через пару дней сидел бы уже в своем кабинете в редакции, и снова корпел над очередным «чеченским очерком». Но старый знакомый фсбшник пристроил меня в группу, которая выдвигалась в горы на проверку сообщения местных жителей о проходе отряда боевиков через полузаброшенное горное селение. Местные опасались, что один из домов заминирован.

Ловушка (Поселок в горах выше ущелья «Волчьи ворота»)

«Хрум-хрум-хрум» – хрустит под ногами влажный, подтопленный горным солнцем снег. «Киа-киа!» – печально кричит над головами какая-то горная птица, едва различимая в синеве.