Читаем Фидель Кастро полностью

В обычном для него стиле Кастро показывал пример нации, по четыре часа в день во время поры сбора урожая срезая сахарный тростник. Сезоны посадки и сбора расширили для увеличения урожая, празднование Рождества было отложено. Но с течением времени становилось ясно, что цель не будет достигнута. В мае 1970 года Кастро допустил, что урожай не составит 10 миллионов тонн. В результате урожай сахара достиг рекордного уровня — около 8,5 миллионов тонн. Это, действительно, было замечательным достижением, почти вдвое больше сбора предыдущего года. Провал в достижении цели случился не из-за недостатка готовности части кубинцев, а из-за слабого планирования и несоответствующих технических ресурсов. Так как Кастро превратил кампанию в испытание прочности режима, недостача означала ужасное поражение его руководства. Ухудшило положение то, что сконцентрированность на урожае повлекли за собой серьезные нарушения в экономике, находящейся уже в кризисе. 21 % промышленных и сельскохозяйственных товаров и 41 % продукции леса означали худший год со времени Революции[126].

26 июля 1970 года, в годовщину акции в Монкада, Кастро предстал перед огромной толпой, чтобы произнести одну из самых важных речей в своей карьере. Без вступления он приступил к поражающей критике управления кубинским обществом в прошедшем десятилетии. Возвращаясь к попыткам режима одновременно поднять и жизненный уровень и накопить капитал, ом сказал: «Мы оказались не в состоянии вести так называемое одновременное сражение. И фактически, героические усилия поднять производство, увеличить покупательную способность отразились в нарушениях в экономике, в спаде производства в других отраслях и, в общем, в усилении наших трудностей».

Просмотрев длинный список экономических показателей, Кастро продолжал: «Мы собираемся начать с указания ответственности всех нас (руководителей) и моей особенно за все эти проблемы». Затем он сделал скорее риторическое предложение, чем то, которое мог бы ожидать парод Кубы от нового руководства, на которое толпа предупреждающе закричала о несогласии, и, как будто пристыженный этой демагогической ошибкой, Кастро заметил, что было бы лицемерием с его стороны притворяться, что он хочет подчиниться.

Тем не менее он продолжал: «Я верю, что мы, лидеры Революции, во время нашего ученичества обошлись слишком дорого. И, к сожалению, наша проблема — это результат нашего невежества. Слишком долго мы ошибались, преуменьшая сложности и проблемы, с которыми сталкивались. Мы должны начать все заново (руководство), так как верно то, что существуют товарищи, которые выдохлись п сгорели дотла; они потеряли энергию, они не могут дальше нести бремя на своих плечах».

Закончив критику руководства, Кастро затем приступил к описанию перемен, какие он хотел бы видеть. Он призывал к более демократическому совещанию на уровне состава лидеров. Он также убеждат в большем делегировании власти среди партийного руководства и глубоком пересмотре общей направленности Революции. Вспоминая штурм Монкада, партизанскую войну и вторжение на Плайя Хирон, он заметил: «Легче выиграть двадцать войн, чем битву за развитие. Борьба сегодня ведется не против людей, если это не мы, а против объективных факторов: мы сражаемся против прошлого, мы сражаемся с продолжающимся присутствием этого прошлого в настоящем, мы сражаемся против ограничений всех видов, но, говоря искренне, это величайший вызов, когда-либо брошенный нам в жизни, и величайший вызов, с каким когда-либо сталкивалась Революция»[127].

Речь Кастро была одновременно очень личной, поучительной и нормативной. Существует немного других примеров глав государств, кто бы так определенно открыл собственные недостатки и неудачи. Делая так, Кастро смог обернуть поражение почти в достоинство. Но его речь также ознаменовала конец эпохи. Многозначительным являлось то, что Кастро пришлось возвращаться на трибуну после того, как он закончил говорить, так как он забыл, что часть его речи связана с памятью о Че Геваре. На самом деле модель Че Гевары о «пропуске» стадий роста путем моральной мобилизации, к которой Кастро вернулся в середине шестидесятых годов, теперь была тихо похоронена. Ее провал произошел не столько как следствие неудачной сахарной кампании или советского давления, сколько из-за растущего кризиса в кубинском обществе. Несмотря на лесть Кастро толпе, проявлялись признаки недовольства направлением, взятым Революцией.