Читаем Фиаско 1941 полностью

Растерянность в те дни очень близко граничила с предательством так, что далеко не всегда можно разобрать, где заканчивается растерянность, а где начинается измена и помощь врагу. Лучше всего это показать на примере широко обсуждаемой темы военного заговора в Красной Армии и дела командующего Западным фронтом Д.Г. Павлова, которого обвиняли именно в измене.

По этому поводу также высказывались полярные точки зрения. Высказывалось мнение, что в Красной Армии был заговор, захватывающий высшее командование, и что командующий Западным фронтом Д.Г. Павлов определенно был заговорщиком. Это мнение основывалось на предвоенном процессе над группой высших командиров Красной Армии, которых обвиняли в сговоре с Германией, и на допросах Павлова, которого обвиняли в содействии врагу. На другом полюсе были утверждения, что никакого заговора и в помине не было, а Павлова просто оклеветали, чтобы свалить на него поражение Западного фронта.

Надо отметить сразу, что этот вопрос весьма сложен и явно требует дополнительного исследования. Нельзя просто взять и отбросить подозрения в адрес Д.Г. Павлова и К.А. Мерецкова, они явно на чем-то основывались. При допросе Павлова 7 июля 1941 года следователь требовал от него признаний в измене, но Павлов все отрицал. С другой стороны, очень трудно провести грань между изменой и халатностью в исполнении приказов, в необычайной беспечности, проявленной командованием Западного особого военного округа. Одни и те же факты можно было трактовать и так, и эдак.

Например, поведение командующего 4-й армией генерал-майора А.А. Коробкова. Согласно спецсообщению 4-го отдела 3-го управления НКО СССР от 8 июля 1941 года, адресованному Маленкову, Берии и Жукову, командующий армией 23 июня со штабом уехал в Пинск, где сказал областному военному комиссару майору Емельянову, что «нас окружают войска противника», и после этого убыл в Минск. Майор Емельянов понял это как приказ к эвакуации и уничтожению запасов и приказал взорвать окружной склад № 847, на котором находилось до 400 вагонов снарядов, патронов и других боеприпасов. Это вызвало панику в Пинске, и мобилизованные после взрыва разбежались. Резолюции на этом спецсообщении показывают, что было решено Коробкова арестовать и судить как труса[265]. Он действительно был арестован, осужден и расстрелян.

Это поведение можно трактовать и как панику после вражеского удара на Брест, после разгрома значительной части соединений армии и неудачи контрудара 23 июня, или же как помощь врагу, тем более что брошенная на начальника штаба Л.М. Сандалова 4-я армия откатывалась на восток и взрывом склада в Пинске была лишена боеприпасов. Как видим, грань между паникой и изменой оказывается очень тонкой.

То же самое видно и в протоколе допроса Павлова от 9 июля 1941 года, где он признает свои тесные связи с И.П. Уборевичем и К.А. Мерецковым (в протоколе от 11 июля признает даже, что им был вовлечен в заговорщическую деятельность), указывает, что они прививали германофильские настроения и высказывались за союз с Германией, и признает, что он сам эти взгляды разделял[266]. Далее, во время Финской войны Мерецков убеждал Павлова, что войны с Германией не будет, и Павлов показал: «Все эти убеждения Мерецкова я принимал за чистую монету и в своих дальнейших действиях, как командующий Западным особым военным округом, не торопился с повышением уровня боевой подготовки, что привело во время военных действий к предательству фронта, разгрому частей Красной Армии и материальной части, так как округ, которым я командовал, оказался не подготовленным к войне. Основное зло я нанес своей беспечностью и неповоротливостью, я слишком много доверял своим подчиненным и не проверял их. Эта беспечность передавалась моим подчиненным»[267].

И в этом случае вроде бы прямого признания Павлова предательство оказывается трудноотделимым от халатности и беспечности. Он признает связь с прогермански настроенными офицерами и с уже расстрелянным Уборевичем, но не признает факт участия в заговоре и не признает, что действовал во вред армии сознательно и спланированно.