Антонио аккуратно завернул крышечку на чернильнице, убрал ее в коробочку вместе с дюжиной перьев, отложил в сторону доску. Вытянул ноги и долго разглядывал прохудившиеся башмаки, пока глаза не начали слипаться, а потертые пряжки множиться, расползаться бабочками. Рыцарь Родосского ордена клюнул носом, откинулся на спину и задремал. Сквозь сон слышались крики на реке, удары топора, треск ломающихся сучьев. Перед глазами плыли серебристые рыбки, хватавшие на лету друг друга, раскрывавшие удивительные перья-плавники. Хотя Пигафетта лежал на земле, его привычно покачивали волны, чудились крики чаек, шум бурунов. Золотисто-желтый свет струился с неба, обволакивал ощущением покоя, радостного ожидания. Что-то надвинулось на итальянца, все посерело… Вновь загорелось солнце, опять спустился полумрак. Антонио недовольно нахмурился, закрутил головой, проснулся. Над ним склонился францисканец.

– Спишь?  – спросил священник, придерживая у живота охапку травы.

– Пишу,  – пробормотал Антонио, растирая кулаком глаза.

– Хочешь сельдерея?  – предложил приятель, присаживаясь рядом на камень.

– Угу,  – кивнул Пигафетта.

– Возьми,  – протянул монах свежую зелень.

Они пожевали листья, поглядели на притихшие корабли. Вахтенные занимались уборкой. Из шпигатов с палубы текла вода с рыбьей чешуей. Маленький подвижный Пунсороль грозил кулаком, показывал на флагшток флагмана. Легкие порывы ветра рябили зеркальную поверхность бухты, словно стайки рыбок плескались у поверхности воды и стремительно исчезали в зеленоватой глубине.

– Вкусно?  – священник обернулся к другу.

– Угу,  – прогудел тот, с хрустом откусывая траву.

– Собрал у ручья,  – похвалился францисканец.  – Там много его. Хочешь, нарвем еще?

– Нет,  – отказался Пигафетта.  – Ты чего пришел?

– Так…

– Ну и топай дальше.

– Что с тобой?  – обиделся францисканец.

– Надоел ты мне. Каждый день маячишь перед глазами. Хочу отдохнуть в одиночестве.

– Так бы и сказал,  – Антоний поднялся на ноги.

– Я тебе и говорю,  – передразнил Пигафетта.

Священник стал подбирать с камня траву. Итальянцу сделалось стыдно.

– Зачем много нарвал?  – дружелюбно спросил он отвернувшегося монаха. Тот аккуратно складывал сельдерей корешком к корешку – Это я спросонья злой,  – объяснил Пигафетта, как бы извиняясь.  – Недоспал.

– Поспи, не буду мешать,  – промолвил францисканец, неторопливо перебирая стебли.

– Извини меня,  – попросил Пигафетта.  – Черт попутал.

Помолчали. Священник сложил траву, но не уходил.

– Будешь лечить больных?  – поинтересовался Пигафетта, словно не было размолвки.

– На «Виктории» еще двое заболели,  – сообщил Антоний.  – Мартин, слуга Мендосы, у которого уши торчат. Помнишь?

– Ага.

– И немец канонир.

– Странно устроен мир,  – задумчиво произнес итальянец.  – Хозяев казнили, а слуги плывут вместе с нами.

– Мартин хороший парень,  – похвалил священник телохранителя казначея.  – Грубоват, но имеет Бога в душе.

– Что с больными? Пухнут?

– Да. Им нужно больше зелени, свежего мяса, вина.

– Где их тут возьмешь?  – вздохнул летописец.  – Альбо передал по секрету – капитан-генерал хочет урезать пайки.

– Неужели?  – удивился священник.

– На совете офицеры сильно переругались между собой. Когда они разъехались, кормчий слышал, как Барбоса обещал сломать Гомесу шею, если вздумает баламутить народ.

– Опять распря назревает?  – испугался францисканец.

– У них с Севильи личные счеты. Эстебан завидует ему и втайне ненавидит.

– Они же вместе сместили Картахену?

– Он был опасен обоим.

– Я познакомился с сеньором Гомесом в Лиссабоне. Он горячий человек, но честный,  – убежденно сказал священник.  – Эстебан не станет интриговать против Магеллана.

– Мескита последит за ним,  – решил Пигафетта.

– И то верно,  – согласился священник.

Рыбаки вытащили тяжелый серебристый невод, перевалили в лодку, поплыли к кораблям. На песчаных отмелях босые юнги собирали моллюсков. Темные раковины чернели на серо-желтом берегу, виднелись сквозь прозрачную воду Парни заходили по колени в волны, нагибались, вылавливали в сетку миссиолини. Шлюпка «Виктории» поплыла к ручью, бочки ударялись в борта, гудели. Черноволосый Николай зажал ведро между ног и отбивал по нему танец родного Неаполя. Диего Кармона тряс длинной бородой, горланил галисийскую песню. Педро Толоса хохотал над обоими.

<p>Глава XVIII</p><p>Бегство «Сан-Антонио»</p>

Когда корабли Магеллана следовали вдоль полуострова Брансуик к мысу Фроуорд, Серран с Мескитой вошли в южный проход острова Доусон, тянущийся на северо-востоке до бухты Бесполезной, а на юго-востоке до Адмиралтейского пролива, и заканчивающийся тупиком – заливом Инутиль. Водная подкова двумя концами глубоко врезалась в Огненную Землю. У северной оконечности острова Доусона суда разошлись в разные стороны: «Сан-Антонио» повернул на север к бухте Бесполезной, «Консепсьон» отправился на юг до Адмиральского Зунда. Это было ошибкой, имевшей роковые последствия. Впервые корабли оказались порознь, офицеры ощутили свободу.