Читаем Фернандо Магеллан. Том 1 полностью

«Приходит Иисус с учениками на место, называемое Гефсимания, и говорит: „Посидите здесь, пока Я пойду и помолюсь“. Взял с Собой Петра, обоих сынов Зеведеевых, начал скорбеть, тосковать: „Моя душа смертельно томится; побудьте здесь, бодрствуйте со Мною“, – сказал Иисус. Он отошел немного, пал на лицо Свое, молился и говорил: „Отче Мой, если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты“. Затем вернулся к ученикам, нашел их спящими, упрекнул Петра: „Вы не могли один час бодрствовать со Мною?

Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна“.

После этого Он второй раз удалился на молитву: „Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя“. А когда возвратился, нашел учеников опять спящими, ибо глаза у них отяжелели. Тогда Иисус оставил избранных, помолился в третий раз, изрек то же слово»

(Мат. 26).

Вслед за священником матросы просили на коленях Деву Марию умилостивить Сына, сжалиться над заблудшими товарищами, пронести чашу мимо их голов, простить, как Он велел прощать грехи, не помнить зла. Безысходностью веяло от молитвы, как в Гефсиманском саду, когда Христос разговаривал с Отцом. Не миновала тогда чаша Иисуса, как не минует приговор мятежников. Солдаты прочитали заупокойные молитвы по живым кандальникам, зажгли еще сорок свечей, сорок слабеньких дрожащих огоньков, способных потухнуть от тяжелого воздуха залива. В трюмах неистово молились обреченные, слышавшие, как их поминали наверху.

Недовольство команд, грозившее стихийным взрывом более сильным, чем мятеж офицеров, нашло выход в религиозном экстазе. Пожаловавшись Деве Марии на несправедливость, причем никто не отважился назвать имени Магеллана, и переложив на женские плечи заботы о судьбе друзей, а также, удовлетворив потребность очиститься молитвой после кровавых раздоров, люди освободили души от вины, успокоились и, просветленные верой в добро, расползлись по углам спать, уповая на Христа и Провидение.

* * *

Утро 7 апреля выдалось солнечным и ясным, как в дни бунта, когда бухта просматривалась из конца в конец до краев горизонта. Природа смеялась над людьми, посылала в дни траура теплое солнце, чтобы мучительнее приходилось прощаться с земным бытием, переступать порог сознания, отправляться в Чистилище, где держать ответ за содеянное.

После завтрака, во время которого заключенных не покормили, вопреки христианской традиции исполнять последнюю волю приговоренных к смерти, колодников усадили в лодки, свезли на берег, где их ожидали капелланы в служебном одеянии. Команды судов собирались у помоста с гниющими останками казначея. Легкий ветерок с моря уносил смрад на равнину, шевелил лохмотья. Окруженные кольцом латников в начищенных доспехах с обнаженными мечами, кандальники угрюмо молчали, разглядывали подходивших товарищей, оказавшихся по другую сторону жизни. Некоторые бунтовщики не желали замечать происходящее, ложились спиной на гальку, закрывали глаза, подставляли лицо солнцу, не виденному со злопамятных дней.

Зрители избегали встречаться взглядами с узниками, удалялись от них, перешептывались, кивали на помост, предполагали, будто мучительное удушение веревкой адмирал заменит быстрой смертью от топора. Хорошо бы хоть это, – Господь услышал бы их молитвы!

Последним на берег прибыл Магеллан со свитой помощников и грязным Антонием в драной рясе на голом теле, с блуждающими глазами фанатика, приобретавшего репутацию святого человека. Францисканец выскочил из лодки в воду и, не обращая внимания на выстроившуюся эскадру, приветствующую капитан-генерала, отправился к избитым и покалеченным мятежникам осенять их деревянным крестом, утирать лица рубищем. Ему не препятствовали.