Читаем Фернандо Магеллан. Том 1 полностью

Когда вокруг начало темнеть, комиссия устала от работы. Первый день расследования неопровержимо доказал вину одного из участников бунта. Мертвого Луиса де Мендосу обвинили в нарушении присяги королю и адмиралу, подстрекательстве к мятежу, неуважении к Церкви и прочих смертных грехах, которые можно было изобрести за часы истязаний колодников. Командующий вынес приговор: четвертовать!

Вытянувшийся посиневший труп казначея, с открытым ртом и перекошенным болью лицом, сняли с реи, увезли на берег. При свете факелов и костров наспех переделали праздничный помост в лобное место, поставили плаху. Стряхивая капли с бумаги, Леон де Эсплета зачитал обвинительный документ. Антоний благословил покойника на смерть, словно живого. Палач в новом красном балдахине со страхом неумело саданул топором по руке и угодил в плечо. Труп дернулся. В ожидании крика все невольно отшатнулись от него. Но чуда не произошло.

Палач кромсал тело топором, и всякий раз оно вздрагивало. Жуткая гримаса на лице Мендосы становилась страшнее, будто он силился закричать и не мог. После второго или третьего удара на помост свалилась лысая голова. Мяснику сделалось дурно, его вырвало на части жертвы. Нотариус взял голову за ухо, поднял, показал зрителям. Она выскользнула из рук, упала на землю, покатилась к толпе. Народ в страхе шарахнулся в стороны. Солдат спрыгнул с помоста, перевернув ее ногой, воткнул в шею копье, вскинул в черное небо.

Жуткая сцена казни потрясла команду. Моряки поверили, будто после смерти казначей перенес ужасные муки, самые страшные, какие придумало грубое воображение воина XVI столетия. Люди молча смотрели, как помощники палача нанизывали на шесты обрубки, как посадили на кол голым задом жирный торс, вполовину похудевший от невзгод и лишений последних месяцев.

Накануне Пасхи, праздника любви, всепрощения, возрождения жизни, на пустынном берегу залива Святого Юлиана появилось два символа цивилизованной Европы – крест и плаха, окруженная жердями с разлагающимся человеческим мясом.

Утром моряки увидели отвратительную картину: крупные черные птицы ожесточенно дрались над останками капитана, звери-падальщики бродили между кустов. Ночью они выли и стонали, словно жаловалась и плакала не отпетая душа грешника.

Любимчика кардинала Фонсеки, «равноправную персону», адмирал не осмелился пытать. Картахена имел особые секретные полномочия, вероятно, полученные от дона Карлоса. Всю злобу и ненависть к врагам Магеллан выместил на убийцах Элорьяги – Кесаде и Молине. Четыре дня их нещадно истязали, унижали человеческое достоинство. Подвязывали к балкам, палили огнем, варили кипятком и били, били, били, пока не сломили, не превратили в послушных скотов. Не соображая ничего, лишь бы продлить паузу в муках, Кесада наговаривал на себя, соглашался с тем, что подсказывали палачи, а писцы ловили каждое слово, заносили на бумагу. Иногда на капитана находило прозрение, он все отрицал, грозил Божьим гневом, клялся на Библии преданностью императору, твердил, что выполнял долг перед Испанией, требовал пригласить адвоката и священника. Адвокатом приходил Барбоса, все начиналось сначала.

В страхе за свою жизнь сподвижники Кесады – Хуан Себастьян Элькано, счетовод Антонио де Коса, доминиканец Санчес де ла Рейна валили все на него, выгораживали себя как покорных исполнителей, связанных по рукам и ногам присягой капитану. Они-де были уверены, что действуют в интересах короля; капитан внушил им, будто сеньор Магеллан замыслил погубить эскадру перейти на сторону Мануэла. Они выдумывали подробности захвата флотилии, наперебой винили Мендосу – мертвому пытки не страшны, – призывали в свидетели Картахену.

Комиссия устраивала очные ставки, превращавшиеся в препирательства и взаимные упреки подследственных. На пятый день вчерне закончили работу, вынесли чудовищное решение: казнить сорок человек! Приговор держали в тайне, опасались недовольства команды, намеревались обнародовать утром 7 апреля.

Но разве можно скрыть то, что известно дюжине человек? Слухи просочились на корабли, поднялся ропот. Матросы боялись возражать, шептались в закоулках, просили заступничества у капелланов, но те не осмеливались противоречить Магеллану. Один Антоний, стуча босыми растрескавшимися пятками по доскам палубы, отправился в каюту капитана. Адмирал прогнал его с глаз, не выслушал до конца, не удостоил чести возразить. Он велел ему не лезть в дела, заниматься душами верующих, дабы впредь не совершали подобных глупостей. Обиженный священник вернулся на палубу и выполнил совет командира. Началось стихийное заупокойное бдение.

Желтыми звездочками в ночи загорелись свечи. Из хранилища вынули створчатый алтарь Божьей Матери, заступницы и просительницы за странствующих и униженных. Рваными рукавами натерли до блеска позеленевшие от патины серебряные подсвечники. Принесли реликварий с волосом Баррамедской Божьей Матери, зажгли кадильницы. У коричневого огарка свечи Антоний раскрыл потрепанную книжку: