Читаем Ферма полностью

Для того чтобы убедить честного врача в том, что пациент лишился рассудка, первым делом изучают его семью. В моем случае история умственных расстройств отсутствует. Однако многие эпизоды попросту не регистрируются, поэтому мои противники еще не сложили оружия. Они прибегли к другому способу и обратили свои взоры на мое детство, вытащив на свет нераспознанную травму, намекая, что моя душевная болезнь началась задолго до того, как я выдвинула против них обвинения. Подобный подход подразумевает, что один из негодяев находился совсем рядом со мной, располагая интимными сведениями, каковые известны, например, лишь моему мужу. Если они хотят сохранить свою свободу, то Крис обязательно должен предать меня. Ну вот, теперь ты получил некоторое представление о давлении, которое он испытывает. Да, подобное решение далось ему нелегко, но к тому времени он зашел уже слишком далеко, чтобы идти на попятную.

Во время заточения в доме для душевнобольных у меня состоялась встреча с двумя врачами. Она проходила в особой палате, которую правильнее назвать камерой, когда двое мужчин сидели напротив меня за столом, прикрученном болтами к полу. Они держали в руках отчет Криса о моем детстве, точнее, об одном случае, который произошел со мной летом 1963 года. Я не стану говорить, что это — выдумка чистой воды; это нечто совсем другое, куда более тонкое манипулирование фактами; полуправда, которую невозможно опровергнуть категорически. Врачи представили мне жестокий отчет так, словно считали его чистой правдой, и спросили, что я о нем думаю. Боясь бессрочного заточения в сумасшедшем доме и осознавая всю важность своего ответа, я, в свою очередь, попросила дать мне ручку и бумагу. Ты должен понимать, что, попав в заточение, я пребывала в шоке. Вокруг меня царило безумие, подлинное безумие. Я была в ужасе. Я не знала, выйду ли когда-нибудь оттуда. Эти врачи стали для меня прокурорами, судьями и палачами. Я сомневалась в том, что смогу говорить связно. Я начала путать английские и шведские слова. И вместо того, чтобы бессвязно лепетать нечто невразумительное, я предложила им альтернативу. Я напишу о том, что случилось в 1963 году, не расскажу, а именно напишу, и тогда они сами смогут судить, имел ли тот давний случай какое-либо отношение к нынешней ситуации.

У тебя в руках письменные показания, которые я представила им в ту ночь. Врачи вернули их мне по моей же просьбе, когда выписывали меня из клиники. Полагаю, в своих архивах они сохранили их фотокопию на случай, если тебе захочется проверить правдивость моих слов. Хотя, не исключено, это и есть фотокопия…

Да, так и есть. Я не заметила этого раньше; мне они вернули как раз копию, а оригинал оставили у себя.

Мы с тобой никогда особенно не обсуждали мое детство. Ты ни разу не видел своего деда. Твоя бабушка уже умерла. В каком-то смысле она всегда оставалась для тебя абстрактной фигурой из далекого прошлого. Уже из одного этого ты можешь заключить, что мое детство не было счастливым. Но это неправда — счастье было, его было много и на протяжении многих лет. И в глубине души я так и осталась деревенской девчонкой с незатейливыми вкусами и любовью к жизни на природе. Мою жизнь нельзя назвать полной страданий и невзгод.

Но летом 1963 года произошло одно событие, которое изменило течение моей жизни, перевернуло ее с ног на голову и сломало, сделав меня чужой в собственной семье. И теперь это событие стараются извратить, дабы враги могли поместить меня в сумасшедший дом. Чтобы защититься, у меня нет другого выхода, кроме как выложить перед тобой свое прошлое. Мои враги изобрели столь злонамеренную версию случившегося, что она заставит тебя изменить отношение ко мне, если ты услышишь ее. А когда у тебя появятся свои дети, ты ни за что не оставишь их наедине со мной.

***

Я просто не мог вообразить себе события столь ужасного, что оно способно коренным образом изменить мое отношение к матери, не говоря уже о том, что оно заставило бы меня усомниться в ее способности приглядывать за моими детьми. Однако я вынужден был признать, что и впрямь знаю о ее детстве очень мало. В частности, я не мог припомнить каких-либо особенных упоминаний о лете 1963 года. Я с некоторой тревогой и опаской раскрыл папку. Внутри, поверх страниц, исписанных рукой матери, лежало ее же пояснительное письмо.

— Ты хочешь, чтобы я прочел это прямо сейчас?

Мать кивнула:

— Время пришло.

***

Глубокоуважаемые доктора!