Низкая клевета… В жизни не занимался ничем похожим. Лишь один раз… да, четыре года назад, когда я несколько неожиданно для себя решил исполнить давний обет и совершить паломничество к престолу Святейшей Матери… Пешее паломничество, естественно. Через неделю пути последовало неприятное открытие: обувь при конном и пешем способе передвижения изнашивается весьма по-разному… С разной скоростью. Топать босиком по Илльским горам?! Зимой?! Б-р-р-р… Вы когда-нибудь ходили босиком по острым камням, присыпанным снегом? А у него — у попутчика, тоже паломника — были на ногах отличные сапоги, и как раз мой размер… Нет, я не стал бить исподтишка в спину, — терпеливо дождался ночлега, долго изображал ровное дыхание спящего… И пустил в ход кинжал, лишь когда попутчик сам подкрался ко мне и занес над головой дубину — негодяй, давно приглядывавшийся к моему подбитому мехом плащу и поясу с деньгами. Смягчающие обстоятельства налицо, но сам-то я знаю — расстался он с жизнью исключительно из-за сапог. Вполне можно было распрощаться на ближайшем перекрестке, не дожидаясь ночлега…

Но как-либо оправдаться я не успел. Старания Изабо под одеялом достигли-таки цели… И для губ вновь нашлось куда более приятное занятие, чем дурацкие оправдания.

4

Незадолго до рассвета я попытался покинуть лагерь с единственной целью — проверить, как несут службу лучники Маньяра и какие они получили инструкции в отношении нас с Изабо.

Догадки подтвердились — завершилась попытка тем, что я оказался под прицелом пяти луков. Короткий условный свист — и к нам подбежали еще солдаты, числом не менее десятка, сведя на нет шансы уйти силой.

После чего мне достаточно вежливо объяснили: покидать лагерь ночью без разрешения сьера сенешаля запрещено. Впрочем, если у меня вдруг возникла срочная надобность — могу разбудить Маньяра, дабы испросить означенное разрешение.

Я ответил, что особой надобности не имею — решил, дескать, прогуляться, подышать свежим воздухом, да уже расхотелось… И отправился досыпать в теплый шатер Изабо.

Глава 8

1

Буа не является сплошным лесным массивом. Вернее, он был таким когда-то, несколько веков назад, когда обширную и дикую пущу объявили императорским заповедником. Но заповеднику требовался хранитель, он же организатор высочайших охот, и простолюдину такой пост не доверишь — должность главного имперского ловчего входила в десятку высших должностей державы… В пуще построили императорский замок, его хранителями стали сьеры де Буа, вокруг расположились принадлежавшие им деревушки, и кое-где лес отступил под напором топора, а затем и плуга.

Прошли века — империя рухнула, в прошлое ушли охоты, собиравшие не одну тысячу участников, и Буа угодил под власть предков короля Танкреда… Главные имперские ловчие стали именоваться главными королевскими лесничими, Тур-де-Буа как-то незаметно, по праву владения, превратился в их фамильную собственность. Сьеры богатели, население подвластных им деревень множилось — а лес отступал и отступал, теснимый вырубками, полями, пастбищами.

Одиннадцать лет назад начался обратный процесс — кусты и деревья медленно, но безостановочно завоевывали расчищенное людьми пространство. Если ничего не изменится, через несколько десятилетий пуща примет первозданный вид.

Но пока что широкая полоса заброшенных полей, тянувшаяся вдоль берегов речушки Гронны, позволяла добраться по открытому месту глубоко в Буа, почти до замка — и Маньяр выбрал именно этот путь.

Нельзя сказать, что здесь менее опасно, — но опасность можно заметить издалека.

Впрочем, как выяснилось, — не всегда.

2

Земля под копытами коней авангарда (на вид твердая, поросшая густой травой, ничем не отличавшаяся от окрестных луговин) подалась неожиданно. Мерная рысь прекратилась, лошади провалились по бабки…

— Назад!!! — проорал Маньяр сорванным голосом.

Передовая пятерка лучников пыталась выполнить приказ — но он запоздал, кони очень быстро погрузились по брюхо и продолжали погружаться дальше… Люди торопливо покидали седла — и тут же сами проваливались в обманчивую землю.

По заросшей травой поверхности ходили волны — как по самой натуральной водной глади. Лошади бились, кричали — не ржали, именно кричали — страшными, ни на что не похожими голосами. Лучники дрались за жизнь молча и яростно — как оно и бывает под действием заклятия святой Франчески. Их молчаливая, бесплодная борьба производила еще более тягостное впечатление.

Лишь один из пятерых — совсем молодой парнишка, ехавший последним, — имел шансы спастись. Опершись о седло тонущей лошади, он прыгнул далеко назад. Упал, распластался, пополз — лже-земля тряслась, колыхая лже-травой, но пока выдерживала.