Закручинился, насупился мудрец, чертеж под мышку спрятал. И вроде бы и все, конец истории… Так нет! Потому что солдат — так оно само собою получилось, он ничего подумать не успел — тотчас достал из-под стола свой вещмешок, спешно развязал его, руку сунул… и вынул пачку новых ассигнаций! Хрустящих, сотенных, тесемкой перевязанных.

— Вот, — говорит, — бери, может, хватит.

Седой деньги схватил и задрожал, мнет, вертит ассигнации и — так и сяк и жарко шепчет:

— Всем свету хватит! Всем!

А у солдата ком в горле стоит. Еще бы! Пачку! Сотенных! И даром! Да тут… Эх, что и говорить! Поэтому не стал он дожидаться, пока седой в себя придет, а встал и вышел, хлопнув дверью.

На пустыре за городом сел солдат под ракитовый куст, закурил. Хороший табачок, трофейный; затянешься — глаза навыкат лезут. И вот таким-то грозным табачком солдат три раза трубку набивал… а после бросил, взял мешок, развязал его и стал вытряхивать. Упали на траву шильце, мыльце, бритва, помазок, пара чистого нательного белья, запасные подметки, колода карт от скуки — и все. Он наизнанку вывернул — пусто. Проверил швы, ощупал, понюхал… Загадка! Вещмешок как вещмешок; две лямки, веревка, сбоку номер хлоркой выписан — каптенармус постарался. Пригорюнился солдат, сложил в мешок свое нехитрое имущество, сидит.

Вдруг слышит — тяв-тяв! Обернулся. Собака бежит. Подбежала и хвостом виляет. Что ж, думает солдат, проверю! Сунул руку в мешок… и вытащил кость. Швырнул собаке. Та кость подхватила, убежала. А мне бы, думает солдат, хотя бы черствый пирожок с зайчатиной. Сунул руку по локоть, пошарил…

Шильце, мыльце, подметки. Хоть плачь! Хоть выбрось! Ибо виданное ль дело таскать с собой такую дрянь, которая любому постороннему счастливые подарки раздает, а своему хозяину…

Нет, думает солдат, шалишь! Вещмешок ему на службе выдали, даже личный номер хлоркой выжгли. Нельзя казенное имущество губить, он присягу давал. И, опять же, эко испытание — на своих плечах чужое счастье нашивать! На службе труднее случалось, и то не робел.

Вскочил солдат, усы расправил, мешок на плечи — и пошел. Идет и улыбается. По сторонам глядит — кому еще помочь? Так что кто тогда бы глянул на него, сказал бы: вот идет счастливый человек! А глянул в душу… так подумал бы: м-да!..

Но солдат дурным соблазнам не поддался, мыслей черных не послушался. Он и по сей день, кстати, между нами ходит, наше счастье носит. Потому что, сами понимаете, неистощимому мешку нужен бессмертный носитель.

ФЭНТЕЗИ XXI

Дмитрий Володихин

ВОЙНА ОБРЕЧЕННЫХ

…льше всего на свете я ценил возможность пересчитать вечером наличные, часов в восемь или девять, и убедиться, что на кабак хватает. На сегодня. И на завтра. И на послезавтра. И еще денька на три-четыре. А потом пойти в кабак и медленно нажираться, наблюдая за разными людьми. Поразмышлять о том о сем, припомнить старые деньки и обязательно нажраться. Не до белой горячки, конечно. Домой-то меня никто не отвезет, я один живу и приятелям берлогу свою засвечивать не желаю… Но очень прилично. Как молодой. Когда ты молодой, тебе, по большому счету, на все насрать. И ты, по большому счету, ничего не ценишь. Вот я и люблю — почувствовать себя молодым.

Можно, конечно, склеить девочку. Если не лень. Обычно — лень. Так называемая «приличная женщина» — большая обуза. Терпеть ее выкрутасы, так это нужно ангельское терпение… Все мужчины — ангелы. Кроме тех, разумеется, которые бьют своих баб смертным боем или вообще убили их к едреням. Это просто — обычные, нормальные мужчины. И они предпочитают не возиться, а покупать девочек. Самая главная женская эрогенная зона — кошелек. Чуть пощекочешь их в этом месте, и сразу возбуждаются… Поэтому, если мне не лень, я покупаю шлюшку и развлекаюсь с ней. И никогда не пытаюсь, как говорят, «завести знакомство». То есть посадить пухлую задницу себе на шею. А с девочкой все проще: сунул деньжат, сунул кой-чего еще, вынул кой-чего еще, чмокнул на прощание и дал под зад коленом.

Но обыкновенно не хочу я никакую бабу. А хочу тихо-мирно выбрать свой градус, закусить, как положено, и добраться до дому.