Читаем Фейсбук 2017 полностью

На Пашков дом (Румянцевский музей) в 1917 году смотрели как на последний приют, как на место, которое не посмеют тронуть. Туда шли, как в бомбоубежище, чтобы сберечь архив - словесный, изобразительный, всякий. На выставке, например, есть короб с рукописями Льва Толстого, принесенный Софьей Андреевной, очевидно, не уверенной в том, что революционные читатели, преисполненные благодарности, не разорвут автографы на клочки. Пашков дом защищал от такой оказии. На него смотрели как на оплот культуры, это взгляд 1917 года. А теперь на 1917 год смотрят из Пашкова дома. Очень выразительная перекличка, по-моему. И очень важная точка отсчета. И никаких несовместимых ценностей она не рождает, ничего резинового, все четко и определенно получается.

В Питере, в галерее "Борей" на Литейном, 58, открывается выставка Николы Самонова "Бар закрыт". Вернисаж 29 августа в 6 вечера. Но на вернисажах живопись не смотрят, и вообще надо исхитриться, чтобы хоть что-то увидеть из-за голов и спин. Поэтому призываю прийти в обычный день с 30 августа по 16 сентября. Все работы на этой выставке мною бесконечно любимы.

"Проект „Платформа“, конечно, был, деньги, выделенные на него государством, полностью на него потрачены. Я им очень горжусь, все люди, которые работали в проекте, работали самоотверженно и честно. И никаких случаев злоупотребления и злонамеренного использования средств мне не известно. Я художественный руководитель этого проекта, моя работа была сделать так, чтобы проект произошел как яркое и мощное произведение современного искусства, яркий и видный момент в России и за рубежом".

Это из сегодняшней речи Кирилла Серебренникова в суде. Все тут, уверен, чистая правда. Вот за нее Серебренникова и хотят посадить - за "яркое произведение современного искусства", за тусклое не сажают. Тут специфика новейшего драматического абсурда - говорить в оправдание именно то, за что тебя в самом деле преследуют.

Власти у нас нежные, трепетные, к деликатности приучены. Дали отметить годовщину путча, всласть поговорить про миг свободы, и лишь когда - кончен пир, умолкли хоры - все отшумело, арестовали Кирилла Серебренникова. Не стали портить праздник.

Ну ее, эту политику. Прочтите лучше прекраснейший текст Лоры Белоиван. Полтора абзаца, и мгновенье остановилось, хоть поезд ушел, из виду скрылся, и узбека нет, ищи-свищи его, и тяжкий запах того исподнего давно выветрился. Но все осталось навеки, уже никуда не денется.

И с каждым годом этот макабр только усиливается. Чем призрачней становится та победа, тем мощней она выглядит в воспоминаниях.

Про свет без пламени лучше Фра Беато никто не понимал.

Всех празднующих Преображение - с праздником!

Посмотрел со всем народом обсуждаемый нынче батл. Очень почтенный, очень традиционный, доложу я вам, формат. Оксимирон и Гнойный - это, друзья мои, трубадуры. Как и 800 лет назад, тут зарифмованные монологи, положенные на лапидарную музыку, главное - чувство. Пока один выступает со своей бесконечной сирвентой, другой терпеливо слушает. Такой турнир у провансальцев  назывался партименом - прямая полемика двух рыцарей на разные моральные, любовные и поэтические темы.

Главную формальную претензию к Оксимирону и Гнойному, что они домашние заготовки выдают за импровизацию, можно адресовать и трубадурам: у них тоже было неправдоподобное изобилие хорошо продуманных рифм. Поэтому многие исследователи считают, что партимен целиком писал один из полемистов, а потом его раскладывали по голосам - шоубизнес торжествовал 800 лет назад, как и сейчас.

Самым существенным завоеванием современности стала метаморфоза, приключившаяся с любовью: рыцари заняты не прекрасной дамой, а друг другом. Само по себе это случалось и раньше, но для турнира тогда выбирали другие сюжеты. Тут новация не только и не столько со сменой гендера, сколько с самим эросом: любовный ох и вздох подается как унижение и подавление, в котором сладостное и куртуазное превращается в позорный отсос. Это понятно: общепринятая, по умолчанию, этика - давно не рыцарская, а блатная.

Но, торжествуя в слове, блатное терпит поражение в действии: за сотой долей того, что было сказано, должен следовать кровавый мордобой, а здесь его нет и не предвидится, одно сверкание очей да учащенное дыхание: чистый театр. Как и турнир трубадуров, батл, конечно, театр. Современный театр, как у Серебренникова с Богомоловым, - лучшая альтернатива разлитой повсюду агрессии: театр сублимирует ее и снимает.

Какие будут выводы?

Можно ужаснуться - вот, до чего докатилась традиция, как она наглядно оскудела. А можно порадоваться - традиция никуда не уходит, не исчезает, а, значит, впереди возможны разные, даже приятные, неожиданности. И я, пожалуй, склоняюсь ко второму.

После погрома выставки в Манеже написано. Два года прошло. Власть по-прежнему подзуживает, и доброхоты не устают оскорбляться в религиозных чувствах, намереваясь это делать и дальше. Оскорбляющийся субъект все тот же, но оскорбляющий объект мельчает - с "Матильдой" уже до мышей.