– Мы нигде пока не были, мамми, – сказал Матьё. – Хотели поскорее тебя увидеть. Вечером пойдем потанцуем, конечно. А завтра Адам хочет глянуть на Каланки, не так ли, дорогой? И конечно, Мон Сен-Виктуар – ему приспичило проверить наблюдательность Сезанна.

– Вы так любите Сезанна, мой мальчик?

– Ну… как бы вам сказать… Матьё в поезде рассказывал о марсельских достопримечательностях. А Сезанн… Если честно, мой любимый художник – Ренуар.

Сказал – и осекся. Почувствовал себя идиотом. А вдруг в художественных кругах существует неписаное правило импрессионистов друг другу не противопоставлять.

– Адаму вообще нравится сравнивать, – ухмыльнулся Матьё.

А бабушка, к удивлению Адама, одобрительно кивнула:

– Согласна, дорогой мой мальчик. Искусство вполне обошлось бы без этого ужасного кубизма.

Адам был не только ей благодарен, но и удивлен. Мало того, что бабушка Матьё его поддержала, но еще и продемонстрировала хорошее знание живописи – именно Сезанна считают духовным отцом кубизма.

– А теперь будем есть. К столу, к столу, мальчики. Вы ведь пьете вино? Я хочу за вас выпить.

– Я-то думал, мы выпьем за тебя, мамми! У кого юбилей? Или я что-то перепутал?

– Значит, придется выпить дважды. Если бы вы знали, как я рада видеть вас вместе!

– Мамми! – Матьё выдернул пробку и налил ей вина – ровно на треть бокала, как и полагается. Вину не должно быть тесно.

Бабушка одобрительно кивнула – молодец, знаешь, как надо, – и подняла руку:

– За меня успеем. Человек не может, даже не имеет права жить в одиночестве. Ван Гог… как он плохо кончил, бедняга… А старина Клод дожил чуть не до ста лет.

– А ты, бабушка?

– Что – я? Я прожила всю жизнь с мужем. Он и сейчас со мной. Память – часть жизни, и уж кто-кто, а твой друг это знает точно. Он же работает с альцгеймером, если я правильно поняла?

Матьё засмеялся.

– В таком случае – за слоновью память! И, само собой, – за Клода Моне!

* * *

– Прекрати, я не могу сосредоточиться. – Селия убрала руку Дэвида с бедра, но отпустила не сразу.

– А я не могу удержаться. Ты очень красива за рулем.

День знаменательный: Четвертое июля. Солнце палит так, что даже кондиционер не спасает. Они в пути уже два часа, но ехать еще долго – дороги забиты. Надо было стартовать в полночь или вообще на день раньше, но умные мысли всегда запаздывают. Ну хорошо, если не в полночь, то хотя бы часа на два-три раньше, однако поднять Дэвида с постели было невозможно. Дурацкая идея – ехать на Кейп-Код именно в День независимости. Дурацкая-то дурацкая, но выбора не было: ей хотелось провести праздник с отцом, а Дэвид освободился только накануне. Машина движется с черепашьей скоростью, их то и дело обгоняют велосипедисты.

– Господи… В нормальные дни самое большее – час с четвертью, – пожаловалась Селия.

– Ты уже говорила. И что? До ланча еще далеко.

– Надо было выехать раньше, – в который раз пожаловалась она.

– Хочешь сказать, что это я устроил эту пробку?

– А кто ж еще?

Дэвид засмеялся и сжал ей локоть.

– Не напоминай. А то придется заехать в рощу и перелезть на заднее сиденье. Тогда точно опоздаем.

Опять пробка. Они стояли в окружении огромных бостонских внедорожников с байдарками на крышах.

Отец обещал гриль с гамбургерами и кукурузными початками, а они опаздывают. И конечно, мороженое с клубникой. Селия всегда знакомила отца со своими бойфрендами – впрочем, их было не так уж много, а в последние годы вообще никого: она работала, вместо того чтобы жить. Работа и была ее жизнью, но сейчас ощущение именно такое: работа не жизнь, а суррогат жизни.

– Красиво… – неожиданно протянул Дэвид, глядя на корявые, побитые ветром стволы сосен.

И в самом деле красиво. Освещение как на свирепо-реалистичных и в то же время тревожных полотнах Эдварда Хоппера.

– Какое счастье избавиться от всего этого хотя бы на время, – тихо сказал Дэвид. – Ни шага без адвокатов. Все, что я делал в последний месяц, – заполнял какие-то формуляры и отчеты. Каждый шаг надо вспомнить и отчитаться. А это почему не сделано… а то почему… Вы-то, по крайней мере, что-то делали. Работали…

– Если это можно назвать работой. Нам даже с мышами запретили экспериментировать. У нас куча судебных дел – нас обвиняют, что мы стали причиной принудительной изоляции всех пациентов, принимавших препарат. Мало того, нас привлекают к суду родственники погибших, жертв наших агрессивных пациентов. Не знаю, как выберемся из этой юридической паутины.

– Вам запретили работать с мышами, а нам нельзя даже думать про мышей. Да я не имею права даже подумать о том, что мне запрещено думать про мышей.

Селии потребовалось секунд пять, чтобы осмыслить эту нелепую фразу и разобраться, кому и о чем запрещено думать. Она засмеялась.

– Все образуется.

– Гарвардскую лабораторию они не закроют. Но вот Гассер… не знаю. Большой вопрос. Могут и разогнать.