Читаем Фатерланд полностью

– Потом началась война, – продолжала Шарли. Они дошли до конца Нойерзее и повернули обратно. За деревьями слышался гул движения по осевой магистрали Восток – Запад. Над деревьями высился купол Большого зала. Берлинцы шутили, что для того, чтобы его не видеть, нужно быть внутри него. – После тысяча девятьсот тридцать девятого года по вполне понятным причинам спрос на швейцарские счета резко возрос. Люди отчаянно стремились вывезти свою собственность из Германии. Вот тогда-то банки изобрели новый вид вкладов. За двести франков вы получали ящик с номером, ключ и письмо, удостоверяющее право на пользование ими.

– Точь-в-точь как у Штукарта.

– Верно. Нужно просто предъявить письмо и ключ, и все в ваших руках. Никаких вопросов. На каждый вклад можно получить столько ключей и писем, сколько готов оплатить его держатель. Вся прелесть в том, что банки больше ни в чем не замешаны. В один прекрасный день со своими сбережениями может явиться маленькая старушенция, если, конечно, получит выездную визу. А через десять лет с письмом и ключом явится ее сын и унесет с собой наследство.

– Или же объявятся гестаповцы…

– …и если у них будут письмо и ключ, банк все им отдаст. Никаких неприятностей. Никакой огласки. Никакого нарушения Банковского кодекса.

– И что, эти вклады существуют до сих пор?

– В конце войны под нажимом из Берлина швейцарское правительство запретило делать новые вклады. Но что касается старых, то они хранятся до сих пор, потому что условия соглашений должны соблюдаться. Так что эти вклады не только сохранили, но и, пожалуй, еще более увеличили свою ценность. Их продают и покупают. Генри говорит, что «Цаугг» как раз специализируется на них. Одному богу известно, что там в этих ящиках.

– Вы упоминали о Штукарте этому вашему Найтингейлу?

– Конечно нет. Я сказала ему, что пишу материал для «Форчун» о «наследствах, утерянных в ходе войны».

– Так же как вы говорили мне, что собирались взять интервью у Штукарта для статьи о «первых шагах фюрера»?

Поколебавшись, она спокойно спросила:

– Что это значит?

У него стучало в голове, все еще болели ребра. Что он имел в виду? Он закурил, чтобы дать себе время подумать.

– Люди, столкнувшиеся с насильственной смертью, стараются о ней забыть, бегут прочь. Но не вы. Вспомните прошлую ночь – как вам хотелось снова побывать в квартире Штукарта, с каким нетерпением вы вскрывали его письма. А сегодня утром – перерыли кучу информации о швейцарских банках…

Он прервал разговор. На них удивленно глядела проходившая по дорожке пожилая пара. До него дошло, что и они были довольно странной парой – штурмбаннфюрер СС, небритый и слегка помятый, и явная иностранка. Ее произношение, возможно, было безукоризненным, но в ее облике, выражении лица, одежде, манерах было что-то, выдававшее, что она не немка.

– Пойдемте сюда. – Марш свернул с дорожки и направился к деревьям.

– Дайте закурить.

В тени деревьев Шарлет взяла у него сигарету и прикурила, прикрывая пламя ладонями. В глазах плясали его отблески.

– Ладно. – Она шагнула назад, обхватив плечи руками, словно ей было холодно. – Это правда, что мои родители знали Штукарта до войны. Правда, что я была у него перед Рождеством. Но я ему не звонила. Он сам позвонил мне.

– Когда?

– В субботу. Поздно вечером.

– Что он сказал?

Американка рассмеялась:

– Так не пойдет, штурмбаннфюрер. В моем деле информация является товаром, имеющим хождение на свободном рынке. Но я готова поменять ее на другой товар.

– И что же вы хотите знать?

– Все. Зачем вам прошлой ночью нужно было вламываться в чужую квартиру? Почему у вас секреты от своих же людей? Почему гестапо чуть было не убило вас час назад?

– Ах, это… – улыбнулся Марш.

Он страшно устал. Прислонившись к шершавой коре дерева, он глядел вглубь парка. Подумал, что ему нечего терять.

– Два дня назад, – начал следователь, – я выловил из Хафеля труп.

Он рассказал ей все. Рассказал о смерти Булера и исчезновении Лютера. Рассказал о том, что видел Йост и что с ним стало. Рассказал о Небе и Глобусе, о сокровищах искусства и о его личном деле в гестапо. Рассказал даже о заявлении Пили. Когда он кончил, то почувствовал облегчение. Как он заметил, это характерно для исповеди преступников, знавших, что их признания однажды доведут их до виселицы.

Журналистка долго молчала.

– Справедливо, – сказала она наконец. – Не знаю, почему так, но со мною это тоже бывало.

В субботу вечером Шарлет рано легла спать. Погода была отвратительная – начинался заряд дождя, заливавшего город в течение трех дней. Она неделями не хотела никого видеть. Знаете, как это бывает. Это все Берлин. В тени этих огромных серых домов, в окружении бесконечных форменных мундиров, хмурых бюрократов чувствуешь себя ничтожной, беспомощной.

Телефон зазвонил в половине двенадцатого, она как раз засыпала. Мужской голос. Напряженный. Отчетливый. «Напротив вашего дома телефонная будка. Идите туда. Через пять минут я туда позвоню. Если занята, подождите».