Читаем Фатерланд полностью

– Был рад помочь. – Брекер слегка поклонился, потирая пухлые белые руки, словно растирая мазь. – Если когда-либо у герра штурмбаннфюрера появится желание еще кого-нибудь немножко допросить… – Он многозначительно поднял кустистые брови. – Возможно, я даже мог бы поставить ему парочку подозреваемых?..

Марш улыбнулся:

– Всего доброго, герр Брекер.

– Всего доброго вам, герр штурмбаннфюрер.

Он уселся на правое сиденье своего «фольксвагена» и на минуту задумался. Идеальным местом было запасное колесо, но на это не было времени. Пластмассовая обивка дверей прочно закреплена. Он сунул руку под приборный щиток, нащупал гладкую поверхность. Это его устраивало. Оторвав два куска клейкой ленты, он прикрепил сверток к холодной металлической поверхности.

Потом сунул остаток ленты в чемоданчик Лютера и выбросил его в мусорный ящик у кухни. Наверху коричневая кожа слишком выделялась. Он нашел обломок ручки от метлы и, вырыв ею ямку, похоронил чемоданчик под кофейной гущей, тухлыми рыбьими головами, комьями жира и червивым салом.

2

Желтые дорожные знаки с единственным словом «фернферкер» – «дальнее движение» – указывали выезд из Берлина на опоясывающий город скоростной автобан. Марш был практически один на идущей в южном направлении трассе – в этот ранний воскресный час навстречу попалось всего несколько легковых машин и автобусов. Проехав проволочный забор аэропорта Темпельгоф, он сразу оказался в предместье – широкое шоссе пересекало унылые улочки из кирпичных лавок и жилых домов с протянувшимися вдоль мостовых почерневшими стволами больных деревьев.

Слева – больница, справа – размалеванная партийными лозунгами заброшенная церковь с закрытыми ставнями. «Мариенфельде», гласили указатели, «Бюков», «Лихтенраде».

Он остановился у светофора. Перед ним открывалась дорога на юг – к Рейну, Цюриху, в Америку… Позади кто-то засигналил – переключились огни светофора. Он свернул с шоссе и скоро затерялся в паутине улиц жилого массива.

В начале пятидесятых годов, в отблесках победы, улицам давали имена генералов: Штудентштрассе, Рейхенауштрассе, Мантейфельаллее. Марш неизменно путался. Поворачивать ли направо с Моделя на Дитриха? Или же налево на Паулюса, а уж потом на Дитриха? Он медленно ехал вдоль похожих друг на друга одноэтажных домиков, пока наконец не узнал нужный.

Остановился на обычном месте и чуть было не просигналил, но вспомнил, что сегодня третье воскресенье месяца, а не первое (а поэтому ему не принадлежащее) и что отныне доступ сюда ему вообще закрыт. Потребуется лобовая атака, прямо в духе самого Хассо Мантейфеля.

На ведущей к дому бетонной дорожке не видно разбросанных игрушек. На его звонок не отозвался собачий лай. Он выругался про себя. Похоже, что ему всю эту неделю выпало торчать у пустых домов. Спускаясь с крыльца, он глядел на ближайшее окно. Дрогнула тюлевая занавеска.

– Пили! Ты дома?

Угол занавески резко приподнялся, и из окна на него глянуло бледное личико сына.

– Можно войти? Нужно поговорить!

Лицо ничего не выражало. Занавеска упала.

К добру или к худу? Марш не знал, что подумать.

– Жду тебя здесь!

Вернулся к деревянной калитке и оглядел улицу. Домики по сторонам, домики напротив. Они протянулись во всех направлениях, словно казармы в военном лагере. В большинстве домиков жили старые люди: ветераны Первой мировой войны, пережившие все, что за ней последовало, – инфляцию, безработицу, партию, вторую войну. Даже десяток лет назад они уже были седыми и сгорбленными. Они многое повидали, многое испытали. Теперь сидели дома, покрикивали на Пили, когда он расшумится, и весь день торчали у телевизора.

Марш ходил взад и вперед по крошечному; с ладошку, травяному дворику. Подумал о Пили – не очень-то здесь разыграешься. Мимо проезжали машины. Неподалеку, через два дома, старик чинил велосипед, скрипучим насосом подкачивал шины. С другой стороны трещала газонокосилка… Пили не появлялся. Он уж было подумал, не встать ли на четвереньки и прокричать все, что хотел, через щель почтового ящика, когда услышал, что дверь открывается.

– Молодец. Как дела? Где мама? Где Хельфферих? – Он не мог заставить себя сказать «дядя Эрих».

Пили открыл дверь ровно настолько, чтобы позволить отцу заглянуть внутрь.

– Их нет дома. А я заканчиваю картину.

– Где же они?

– Готовятся к параду. Я за хозяина. Они так сказали.

– Само собой. Могу я зайти поговорить с тобой?

Он ожидал, что мальчик воспротивится. Но Пили, не говоря ни слова, уступил дорогу, и Марш впервые после развода перешагнул порог дома своей бывшей жены. Он оглядел обстановку – дешевая, но приятная на вид; на каминной доске букет свежих нарциссов; чистота, нигде ни соринки. Несмотря на скромные средства, она старалась изо всех сил. Ему ли этого не знать! Даже висевший над телефоном портрет фюрера – фотография пожилого человека с ребенком на руках – был выбран со вкусом; Клара всегда верила в милосердного Бога, скорее из Евангелия, чем из Ветхого Завета. Чувствуя себя грабителем, силой вломившимся в чужой дом, он неуверенно снял фуражку и начал свою речь: