Читаем Фата-Моргана №3 полностью

Или у них под маской было бесконечное количество других масок, запутывающих, чтобы невозможно было узнать истинное «Я» и заводящих в безвыходные тупики внутренних лабиринтов? Или маски были древним, давно уже потерявшим смысл атрибутом?

Он подумал о том, каким загадочным может быть лицо. Как горы на горизонте можно оставить позади только один раз, так и сами собой разумеющиеся формы и выражения лиц имели здесь совсем не тот смысл, что на Земле. Маски могли быть языком чувств.

Он спешил по улицам города, направляясь к центральной, еще не определенной цели, и наткнулся на большую группу переливающихся огней. Золотые маски, серебряные маски, ониксовые и смоляно-черные маски. Он встретил одинокую пурпурную маску. Маски могли или даже должны были быть знаками или символами, которые соответствовали определенному социальному или кастовому положению, причем контакты с некоторыми из них, по-видимому, были запрещены. Однако потом Стелло снова почувствовал сомнительность своей теории.

Перед ним внезапно открылась равнина; он не сразу осознал, что вышел из-под защиты толстых стен. Перед его глазами танцевали огни. Скоро он понял, что это отражение толпы; игра расцветок масок и кружение накидок, свет множества мерцающих фонарей. Огромное пустое пространство было всего лишь песчаной равниной с таким мелким песком, какого он еще никогда не видел. Это была не пыль, а мягчайший ковер, словно дно спокойного моря, безграничная даль, символ внезапно охватывающей тебя агорофобии. Он не мог себе представить, что какое-то существо сумело бы достичь другого конца этой равнины.

Он и не пытался этого сделать. Благоговейная, мирная тишина, нависшая над толпой, спокойное молчание, нарушаемое только шелестом развевающихся одежд.

Ярко-алая накидка вздулась, поднялась вверх и вспыхнула в центре песчаной арены; Стелло услышал согласное бормотание, обрывки древнего языка, к которому примешивалось что-то чуждое. Огни вспыхивали, взлетали вверх, тихо парили. Музыка звучала все громче и громче, огни танцевали в такт. На мгновение ему показалось, что серый песок является экраном, на котором внезапно вспыхивали огни, появлявшиеся из ничего. Но скоро он почувствовал, что жизнь была как в огнях, так и в звуках, наполняющих воздух над равниной, но он не обнаружил никаких музыкальных инструментов.

На мгновение вспыхнула бледным сиянием гладкая серебряная маска. Он тотчас же узнал ярко-алую накидку местного жителя и, хотя он не понимал смысла этого внутреннего языка, почувствовал, как что-то едва сдерживаемое поднялось в его душе. Ни произведения искусства Земли или других планет, ни живые существа никогда еще так сильно на него не действовали. Он задрожал, но не от страха и не от холода, хотя дул ветер, а от одиночества и непреодолимого ощущения своей чуждости этому месту. На земле этой планеты его внезапно охватило сознание несовершенства своего собственного существа.

Что-то коснулось его руки, но он не обратил на это внимания.

Песок, несмотря на свою хрупкость, вероятно, был чрезвычайно тяжелым, потому что местные жители не поднимали ни малейшего облачка песчинок. Во время танца песок должен был подниматься, впрочем, смотря по тому, что называть танцем. Это понятие казалось устаревшим, потому что танец на Земле являлся прикладным видом искусства. Можно назвать их движения пространственной игрой, хотя такое словесное образование выглядело немного странным, даже если его облечь в звуки древнего языка. Каким способом выражается то, что нельзя выговорить, нельзя нарисовать, нельзя вычеканить даже из самого податливого металла, нечто таинственное, что молниеносно поднималось из песка, а потом в пространственной игре снова падало вниз.

Он подошел ближе, накидки отпрянули от него. Он остановился на краю равнины, его сапог скользнул по песку и оставил четкий след, его глаза уставились на мечущиеся, размытые тени. Он надеялся увидеть за этими развевающимися накидками человеческое или какое-нибудь другое материальное тело. Но он ждал напрасно. Накидки казались языками пламени, кистью, которая танцевала на древнем холсте песка, оставляя мазки.

Эти контуры были словами. Да, в голову Стелло эта мысль пришла, когда он взглянул на луны и пучки света, рвущегося сквозь ночь. В этих следующих друг за другом фигурах скрывались язык, предложения, строки стихотворения, может быть, заклинание. Все ждали знаков луны, движения врат, того, что упадет какая-нибудь маска или из песка вырастет необыкновенное растение этой минеральной, богатой кремнеземом планеты.

Внезапно, по простой аналогии, он понял смысл танцевальных движений: они напоминали волнения моря, водопада, реки. Они воплощали в себе океан; когда ударял мороз, они становились горами льда, а потом, преодолев неподвижность, снова превращались в девственную, гладкую поверхность спокойного моря, напоминая массу застывшего стекла.