С неиссякаемым упорством агенты международного еврейского капитала и банкиры-ростовщики ведут Германию к катастрофе, чтобы потом отдать страну и экономику в руки

международных финансовых трестов.

Они хотят расколоть и ослабить нашу нацию изнутри. Вот почему

наемники

мирового финансового капитала дышат неукротимой злобой против нашей партии —

единственной партии,

вобравшей в себя не «буржуазию» или пролетариат, а самых талантливых работников умственного и физического труда, цвет нашей нации. Лишь они одни могут и должны стать строителями будущей Германии (Noakes, Pridham, 1974: 37–41).

Однако на улицах нацисты не сталкивались ни с евреями, ни с капиталистами. Они вступали в стычки с левыми, прославляющими Россию и проповедующими благо интернационализма. Так что вскоре акценты у нацистов сместились. Региональные исследования нацизма показывают, что по всей Германии в конце 1920-х антисемитская нацистская риторика пошла на спад. Антисемитизм не был заброшен, однако теперь по всей Германии (прежде — лишь в некоторых областях) «антинемцев» изображали в первую очередь как большевиков и марксистов (Heilbronner, 1990). Нацисты утверждали, что насилие против большевиков и ограничения для капиталистов необходимы ради благой цели — создания Volksgemeinschaft, органической народной общины, в рамках которой снимутся классовые и иные конфликты.

Движение росло, и к программе делались дополнения. Прежде всего укреплялся фашизм. Ранние риторические атаки на «республику штатских» превратились в более общую критику демократии как таковой: вожделенное сильное государство мыслилось как исключительно авторитарное.

В середине 1920-х, после освобождения Гитлера из тюрьмы, краеугольным камнем нацизма стал «фюрерский принцип: безусловная верность вождю, воплощающему в себе немецкий Volk. Важную роль здесь сыграла личность самого Гитлера — его харизматичность и умение внушать веру своим последователям. Он умел доносить свое видение — избегая деталей, в простых черно-белых красках, однако, как казалось слушателям, удивительно ясно и искренне (Kershaw, 1998: 290–291). Наши современники привыкли изумляться тому безумному магнетизму, что демонстрировал Гитлер на нюрнбергских сборищах. Однако еще очевиднее проявлялся его лидерский талант в кулуарных беседах. В мемуарах нацистов мы найдем немало рассказов о том, как несколько негромких, но твердых слов фюрера, сказанных в приватной беседе, развеивали все сомнения, заглушали всякую критику. Примерно с 1927 г. нацисты начали демонстрировать почти безоговорочную преданность своему вождю, воплощению Германии; это чувство ясно звучит в самом знаменитом нацистском лозунге: «Ein Volk! Ein Führer! Ein Reich!» Однако в сравнении с итальянскими фашистами немецкие нацисты довольно слабо различали контуры будущего государства. Корпоративное государство было для них чужим идеалом, итальянским или австрийским. Будущее рейха было оставлено на усмотрение Гитлера, а тот не утруждал себя подробностями. Нацисты подчеркивали свою преданность государству, но очертания этого государства оставались размытыми.

Прежде всего произошел откат от социализма. В 1928 г. партия отказалась от планов радикальной земельной реформы. Антикапитализм ее также зашатался и начал встречать критику внутри самого движения. Прежде, под влиянием Федера, Гитлер различал производительный и непроизводительный («паразитический») капитал: первый он считал истинно немецким, второй международным или еврейским. Однако с 1930 г. он начал искать признания у деловых людей, которые таких тонкостей не понимали. Теперь нацистский социализм отошел на задний план, сменившись более расплывчатыми требованиями социальной справедливости. Эта двусмысленность осталась ахиллесовой пятой нацизма. Впрочем, некоторые социалистические склонности у движения сохранились. Они и повлияли на политэкономическую часть избирательной стратегии нацистов после того, как разразилась Великая депрессия; но об этом мы расскажем в следующей главе.

ИДЕОЛОГИЯ ЧЛЕНОВ НАЦИСТСКОЙ ПАРТИИ