Читаем Фарангис полностью

Рано утром, услышав призыв на молитву из расположенной неподалеку мечети, отец совершил намаз, сел возле самовара и налил себе чай. Я тоже встала с постели и молча села рядом с ним. Затем, когда он вышел из дома и отправился на работу, я, стараясь не издавать ни единого звука, тихим шагом направилась за ним. Пройдя немного, отец словно что-то почувствовал и обернулся.

– Руле! – удивленно сказал он. – Что ты здесь делаешь? Почему ты идешь за мной?

– Клянусь, я буду очень хорошо работать и, если устану, вернусь домой.

– Ты же еще так мала, – нежно ответил он, гладя меня по голове. – Хорошо… Пойдем со мной, если хочешь, но, когда устанешь, обязательно скажи мне.

Вот так я начала работать. Еще совсем маленькая, но храбрая, я старалась выполнять работу не хуже взрослых и так, чтобы мне не было за нее стыдно. Часто я очень уставала, пряталась среди пшеничных колосьев, которые были выше моего роста, и делала передышку, говоря себе:

– Постыдись, Фарангис! Папе нужна помощь. Будь как эти мужчины. Соберись!

Казалось, что солнце с каждым днем обжигает все сильнее и сильнее, так что я вся была мокрой от пота, и облегчение приходило лишь к вечеру, когда становилось прохладнее и я получала свою зарплату. Первые дни мне было очень трудно, но потом я приноровилась и стала мочить в воде платок и повязывать его на голову, чтобы она оставалось прохладной во время палящего зноя. Папа время от времени смотрел на меня и проверял, всё ли в порядке.

Первые дни мне было страшно смотреть на свое иссушенное лицо и руки, покрытые мозолями и болячками. Порой кожа сходила у меня с ладоней, мне становилось невыносимо больно, и я вынуждена была просить маму смазать мне руки животным жиром.

Однажды вечером, когда я пришла домой, мама приготовила для меня в блюдце хну, сказав, что она излечит раны на моих руках. Опустив руки в хну, я почувствовала жжение, но постепенно после нескольких таких процедур кожа стала отшелушиваться и становиться здоровее. Со временем мои руки стали крупнее, а кожа на лице – смуглее.

Возвращаясь с работ на поле, я прыгала вокруг отца, разговаривала с ним, а папа брал мои ручки, трогательно ласкал их и целовал. Только тогда я осознала, как отличаются мои нежные руки от его иссушенных и больших рук, за столько лет огрубевших от тяжелой работы. В те моменты я забывала о своей боли и стыдилась самой себя.

– Мой брат… – говорил мне отец, задумчиво наблюдая за тем, как я иду рядом с ним.

Порой по вечерам, погда я видела, что после работы нас с отцом ожидает на ужин один лишь хлеб, мне становилось еще хуже. В такие дни я, молча откусив немного хлеба и съев кусочек сахара, обессиленная, засыпала на деревянной кушетке, не сумев добраться до своей постели.

Я понимала, как сильно переживает отец из-за нашей бедности, но, когда он видел, что я не придаю этому особого значения, ему становилось легче. Порой по ночам он рассказывал мне интересные истории о честных и справедливых людях, на которых необходимо равняться. Герои этих рассказов были полны доблести и смелости, они никогда не рассказывали никому о своих трудностях и с гордостью и величием справлялись со всем сами, не рассчитывая на снисхождение.

Во время жатвы мы собирали колосья в большие снопы, а затем, перевязав, взваливали на спину и тащили к началу трассы, где было место сбора всего урожая. Так как я была довольно сильной девочкой, мне удавалось брать на себя достаточно большой груз, порой неся его то на голове, то на спине.

Сначала отец не давал мне нести большие снопы, а я все время просила его:

– Папа, давай же! Дай мне еще!

– Нет, Руле. Уже слишком тяжело!

– Смотри же, – задорно смеялась я в ответ на его слова. – Я смогу взять еще! Мне не тяжело!

Видя, как я легко передвигалась с немалым грузом на спине, папа очень удивлялся, а я кричала ему:

– Видишь! В следующий раз можешь положить мне и на голову! Я смогу!

В день с утра до вечера я переносила около ста снопов, затем весь собранный у трассы урожай мы отбивали, чтобы отделить пшеницу от сора и соломы. После этой работы мы собирали очищенную пшеницу в мешки и зашивали. Видя, как я работаю, отец, смеясь, кричал мне:

– Фарангис, это не ты боишься работы, а она – тебя!

Следующим этапом была промывка пшеницы. Для этого мы первым делом устанавливали две палатки, служившие навесом над нашими головами, а затем высыпали по очереди пшеницу в большие тазы. Тщательно промыв зерно, мы высыпали его на ткань, расстеленную на земле, чтобы пшеница высохла под лучами солнца. После этого мы везли зерно к мельнице, чтобы его смолоть. Я сидела возле нее и, насыпая сверху пшеницу, внизу придерживала мешок, следя за тем, чтобы мука не рассыпалась по полу.