Внезапно проснувшийся в Холмове классовый инстинкт гнал его все дальше от люксов, баров и музыкальных салонов для богатых. В зеркалах он мельком видел свое белое и перекошенное отчаянной решимостью лицо. Уже где-то близко мощно стучали машины, до звона содрогая переборки. Крутясь на закоулках переходов и трапов, безотчетно бежал на этот стук Ростислав.

Он рванул на себя одну из выкрашенных белой краской дверей со строгой надписью «Посторонним вход запрещен» и оказался на узком балкончике с решетчатым полом. Машинное нутро парохода являло собой картину ада. Слабо освещенная железная коробка была наполнена змеиным шипением пара, грохотом поршней и шатунов, ревом пламени раскаленных топок. В неистовом жару и угольной пыли метались полуголые люди, и багровые отсветы пламени лизали их блестящие от пота тела.

Увидев постороннего, к нему двинулся один из кочегаров.

— Эй, сюда не положено! — крикнул он. — Ступайте себе!

Холмов спустился на несколько ступенек.

— Товарищ, — напряг он голос, — товарищ, мне нужна помощь…

Кочегар смотрел недоверчиво, даже угрожающе на одетого в отлично пошитую тонкосуконную тужурку студента. Сукнецо и вензеля императорского института относили пришельца скорее к белоподкладочникам — сынкам богатеев, чем к студентам-революционерам.

— Ишь, товарищ… — Кочегар оскалился в недоброй улыбке. Мускулы каменными шарами перекатывались под лоснящейся, вымазанной копотью и угольной пылью кожей.

Холмову отступать было некуда, а доказывать родство с пролетарскими предками — некогда. Открываясь, он еще настойчивей сказал:

— Товарищ, меня будут искать. Наверное, уже ищут. Двое из охранки, третий — американец, сукин сын…

И показал замкнутое на запястье стальное кольцо наручника.

Это произвело впечатление.

— Ладно, пойдем к угольным ямам, — все еще настороженно но уже с оттенком сочувствия заявил кочегар, — потолкуем с ребятами и будем решать.

Глава 9

Моряки спрятали Холмова в кормовом шкиперском ящике. Прошло несколько однообразных дней. Свободные от вахты машинисты и кочегары из посвященных приносили в тесноватое помещение горячий чай, хлеб, миску борща. Передавали и пароходные новости. Переход от острых ощущений к спокойному самосозерцанию был приятен; вынужденное заточение Ростислав переносил философски. Часто возникал перед ним образ Ольги — будто вспыхивал в темном углу овал ее лица, возникали глаза и твердые коралловые губы. Губы, которые умели быть и ласковыми, и горячими… Но странно — на облик его Ольги тут же накладывались черты и скользящий через вуаль тревожно-требовательный взгляд другой Ольги — Вольской. И в сознании Ростислава два образа все чаще сливались в один. Он мечтал будто о своем третьем тысячелетии, а видел только петербургское: опрокинутые в небо чаши Исаакия и золотую змейку петропавловского шпиля в дымчатой невской воде — пляшущую, скользящую в вечность… И сам себе больше казался Линдбергом, чем Холмовым. Да и как могло быть иначе? Единственная спасательная шлюпка — прибор Шулуна. А его нет — он превращен в обломки, стало быть, о возврате в свои пространственно-временные координаты не приходилось и думать.

Холмов-Линдберг за эти дни свыкся с Атлантикой, отделенной только слоем железа толщиной в палец. Океана он не видел, зато по ни на минуту не прекращающимся ударам чувствовал его силу и буйство. Свыкся он и с бухтами канатов и с цепями, лежащими здесь ржавыми кучами.

Свыкся даже с крысятами, прибегавшими полюбопытствовать при свете мизерной лампочки на необычного пассажира. Спал Холмов в гамаке и крыс не боялся, укрывался старым матросским бушлатом. Тетради Линдберга он бережно держал при себе, а вот прибор не уберег: что-то в приборе сильно понравилось крысам, и они изгрызли его дотла.

Браслет наручника с левой руки в первый же день спилил ему напильником могучий кочегар Иван, тот самый, которого Ростислав назвал товарищем. Он и оказался верным товарищем. Вот только конспирацию не соблюдал: палуба сильно гремела под его ногами.

Как-то в очередной раз Иван пришел с другим матросом тревожный.

Говорил по-ярославски, на «о».

— Понимаешь, Ростислав, какая петрушка: наш человек радист рассказал: передавал он радиограмму про тебя — мол, едет террорист на судне с бомбами. Полиция у них настырная, наверняка в порту перевернет «Николая» от клотика до киля. Найдут. Мы тут меж собой посоветовались и решили: бежать надо тебе.

— Куда ж бежать? До Нью-Йорка идем без остановок. Да и как убежишь — вплавь далеко, а шлюпку не спустишь, это целая история, да и не даст никто.

Тут заговорил другой матрос, тряхнув черным чубом:

— Э, не журись, казак. Мы придумали кое-что. Подрассчитали — смываться тебе надо под вечер и поближе к берегу. Притормозить придется пароходик, да это уже наша печаль: уголь пойдет плохой или сломается что.

— И придумывать не над о, — угрюмо вставил кочегар, — в паропроводах свищ на свище. Надрываемся, держа давление в котлах, понимаешь.