Читаем Фантастика 1990 полностью

Прошло немало времени, прежде чем охвативший меня страх исчез. Я успокоился и принялся размышлять обо всем случившемся, постепенно приближаясь к истине. Приходилось согласиться с невероятным и невозможным на Земле явлением, а именно, что Бактриана, скучная, неинтересная планета, на которую никто не горел желанием лететь, обладала необъяснимым свойством воспроизводить и размножать предметы, с которыми она вступала в контакт.

– Ты с ума сошел?! Хочешь скомпрометировать весь институт?! - орал шеф, когда по возвращении я изложил ему подробности и высказал гипотезу, которая, кстати, была гипотезой только на Земле. Для меня же это была кошмарная реальность, пережитая мною на Бактриане. В просторный, светлый, с огромными окнами кабинет шефа воспроизведенные и размноженные космические корабли, как, впрочем, и другие “творения”, не могли попасть. Что бы я ни отдал тогда, когда моя правдивость вызвала недоверчивое сомнение, что бы я ни отдал, лишь бы иметь в руках один-единственный экземпляр, воспроизведенный согласно моим восковым фигурам-образцам! Но я привез достаточно приборных записей и фильмов, которые сотрудники института анализировали, прочитывали, прокручивали с ошарашенным видом. В конце концов они были вынуждены признать мою правоту, убедительно доказанную привезенным мною материалом. Даже шеф при всей своей упрямости согласился - последним - с существованием удивительных свойств Бактрианы, хотя какая-то нерешительность проглядывала в нем; он подписывал мой доклад и отправлял его в информационное хранилище института. “Ты малость разыгрался там!” - с упреком сказал он, но все же подписал. А вскоре по неизвестным для меня соображениям Бактриана была вычеркнута из списка текущих исследовательских работ. Шеф ждал громких протестов с моей стороны (о чем я узнал позднее), но мне и в голову это не приходило. Я облегченно вздохнул, поскольку не требовалось возвращаться туда, откуда я еле-еле унес ноги.

Сидя, подогнув колени, в пилотском кресле и постепенно обретая спокойствие, я начинал догадываться о сути странных явлений, происходящих на Бактриане. Однако догадка была слишком необычной, и чересчур незначительной была аргументация, составленная мной по аналогии с земными явлениями, так что в своих размышлениях я не дошел до четкого объяснения механизма, порождавшего все это, зато установил несомненную связь между мглистым маревом, надвинувшимся с озер, и возникновением последних двух “копий” космического корабля после отступления мутного грязного облака, которое фактически было насыщенной, непрозрачной, слизистой суспензией, судя по скользкому слою, оставленному на поверхности.

Все произошло примерно так: я покинул корабль и пошел в рекогносцировку, неизменно придерживаясь одного направления и примечая, запоминая малейшие особенности окружающей местности, которые впоследствии могли бы служить мне надежными ориентирами. В это же время мутное облако, клубившееся над самой поверхностью озер (по этой причине и из-за слабого света карликового солнца странные озера всегда виделись неясно, и я не мог определить их очертания), продвигалось к месту, оставленному мною позади, и достигло космического корабля, а я, если бы столь неожиданно не натолкнулся на “копию”, продолжал бы считать, что его окутал обычный туман. Но суспензия “проглотила” корабль и, говоря попросту, тщательно ощупывала поверхность, форму моего корабля, анализировала и запоминала их, чтобы затем воспроизвести рядом с подлинником две точные копии. Безусловно, и подобное объяснение не совсем верно, поскольку я по привычке считал эти действия сознательными, хотя среда Бактрианы со всеми ее приводящими в недоумение причудливыми странностями не внушала мне убеждения, что я имею дело с проявлениями разума, интеллекта.

Наоборот, среда планеты, по-видимому, действовала спонтанно, бессознательно, используя миметические ресурсы, содержавшиеся в самой внутренней структуре ее материи. Но, во всяком случае, речь не шла о бессознательной материализации объектов хрупких, быстро распадающихся, каковые случайность может создать и в другой обстановке, другой среде. Опусы Бактрианы были безукоризненным и прочным воспроизведением объекто, с которыми соприкасалась суспензия.

“Невозможно!” - восклицал я бесчисленное множество раз.