Вакула молча положил сверток с едой и уселся в углу прямо на куче всевозможных трав, кореньев и листьев. Они долго молчали, занятые каждый своими мыслями. Вакула вспоминал, как четыре года назад он пришел сюда слабый и больной, проделав длинный и трудный путь из Новгорода до Киева. Старик выходил его. Исчезла горячка, пропали и перестали беспокоить ночные видения — мать, разорванная сторожевыми псами, улыбающаяся рожа богатого новгородского купца и тут же его труп, пожираемый огнем…

Пигрет сделал для него все. Не только вылечил его, но и создал нового человека, пробудив в нем разум и душу. Мудрый старый Пигрет! Сколько лет ему? Сам Пигрет говорил, что только дураки считают свои года, потому что убивает человека именно сознание того, что он стар. Пигрет считал себя вечным, вероятно, это так и было. Он почти ничего не ел и, приготовив похлебку из самых невероятных трав и кореньев, вдыхал только ее запах. «Запах — это существо жизни, — говорил он. — Запах и вода». Он никогда не пил сырую воду из реки, а заставлял Вакулу ходить далеко в лес к роднику с кристально чистой и очень холодной водой.

Старик первым нарушил молчание.

— Мечтаешь? — спросил он, вонзив взгляд почти белых, но удивительно блестящих глаз в лицо Вакулы. Взгляд причинял почти физическую боль, словно тысячи тоненьких иголочек воткнулись в лоб, нос и щеки Вакулы.

— Опасайся! — снова отрывисто произнес Пигрет.

Он взял металлическую посудину с отполированным до блеска дном, налил в нее воды и стал пристально смотреть. Когда Вакула хотел подойти ближе, то старик властно приказал:

— Сиди! Мечта и меч — одного корня. Меч для сильных, а мечта для вечных. Опасайся мечтать! У тебя нет времени. Когда-то я изучил рисунок на твоей ладони. Линия жизни твоей прерывается на полпути.

— Когда? — одними губами спросил Вакула.

— Кто знает? Возможно, завтра или через десять лет. Не это важно, важно то, что времени у тебя осталось мало.

Он снова надолго замолчал. В лесу пробовали голоса проснувшиеся птицы. Пигрет снял с жердочки несколько пучков трав и подал их Вакуле.

— Возьми! Это смерть-трава, а это сон-трава, а это трава алинда, дающая силу и даже зимой согревающая тело человека. Там, куда ты идешь, это может пригодиться.

Вакула в который раз удивился необыкновенной способности волхва угадывать.

— Знаю куда и знаю зачем. У вас нет другого выхода, только если б люди не были забывчивы, то ехать вам никуда не нужно было. С тем, что вы называете «греческим огнем», были знакомы сиры, живущие на краю света, где заходит солнце. Знали его и халдейские мудрецы, а ваши предки из славянского города Винета называли его «вулканов горшок» и применяли не только для войны. Все это забыто, а я побит камнями за то, что хотел вернуть людям знание, но разум большинства людей спит, хотя они сами уверены в обратном.

С тяжелым сердцем пришел на пристань Вакула, где понемногу уже собирались опухшие с похмелья Дружинники. Все вместе пошли к требищу и попросили защиты у Перкуна, удачи у Хорса, богатства у Даждьбога. Затем вернулись к лодкам, где их ждал крохотный человечек, весь в черном, с большим серебряным крестом на узкой груди.

11. Встреча на порогах

«И приде… к порогам, и не бельзе пройти порог».

Всю дорогу от Киева вниз по Днепру до порогов и дальше через земли хазар до моря Якуна был более обыкновения молчалив. Мрачные предчувствия не давали покоя старому воину.

Он не был провидцем, как князь Олег, но чувствовал, что своими руками меняет судьбу Руси. Он, давший клятву Перкуну, должен привезти новую веру, чуждую русскому человеку. Якуна недобро поглядывал на епископа Григория, уютно примостившегося на корме ладьи.

Однажды днем, когда все, кроме караульных, спали, Якуна подошел к Григорию, сидящему под раскидистой ветлой и по обыкновению шепчущему слова на непонятном языке.

— Что это ты бормочешь? — грубо спросил он.

— Молюсь, сын мой, — кротко ответил Григорий, снизу вверх глядя на великана.

— Молишься? — словно размышляя вслух, переспросил Якуна. — Призываешь своего бога?

— Не совсем. Я хочу, чтоб он меня услышал, чтоб снизошел в мою грешную душу…

— Мы тоже призываем своих богов, — перебил его Якуна.

— Есть только один бог. — Григорий гневно посмотрел на Якуну, но тут же овладел собой и уже спокойно продолжал: — Ты убедишься в — этом, когда мы приедем в Царьград, увидишь величие церкви и поймешь сердцем, а не разумом.

— Мне этого уже не понять.

Якуна поднялся и пошел проверить караулы, а епископ Григорий, перекрестившись, прошептал ему вслед слова, которым в ту пору было более трех сотен лет: Против черного язычества.

Против ложной ереси.

Против обмана идолопоклонства.

Против чар женщин, и кузнецов, и друидов.

Против всех знаний, которые ослепляют душу человека[6].

Слова рождались и умирали в глухих зарослях камыша под неумолчный шум могучей славянской реки.