Читаем Фантастика 1983 полностью

Всего три удара сердца отделили мысль от случившегося: скрипнула негромко ступенька внизу, прозвучали легкие шаги по лестнице… и в проеме распахнувшейся двери появилась Она.

Тихо. Только луна дрожала бледными пятнами на вершинах ее грудей…

Она сохранила все солнечное тепло, которое вобрала в себя днем, и теперь отдавала его мне. Она была пламенем костра, у которого я грелся и которому поклонялся, как древний охотник. Я подумал — вит истинное огнепоклонничество!

Она была ведьмой, и время повиновалось ей, то растягиваясь долгими ласковыми часами, то сжимаясь в тугой комок, бьющийся в горле, в бешеную скачку диких коней, стремящихся разорвать меня изнутри острыми зубами, разметать черными копытами — неуловимо менялась каждый миг, становясь то холодно-спокойной, то трепетной и сумасшедшей, то податливой, то твердой, как бронза. Она была женщиной, которая любит.

Утром меня разбудили странные нежные звуки. Осторожно, чтобы не потревожить мою ночную гостью, я поднялся, подошел к окну… и замер, пораженный. Поселка больше не было.

В легкой утренней дымке передо мной раскинулся прекрасный город. Невысокие здания, словно вырезанные из хрупкого золотистого камня, скрывались среди чуть тронутой осенью зелени, белесый туман висел, затаившись в тенистых улицах, размывая очертания домов и деревьев, а разноцветные остроконечные крыши с широкими и волнистыми, как оборки, краями были залиты ярким солнцем. И на каждой, сверкая множеством граней, нежно и певуче звенели под порывами ветра большие хрустальные шары.

Я взял Ее за руку. Ее, чье имя — Та, которую я люблю, — и мы пошли по улицам старинного города, в котором никто не жил уже добрую сотню лет, где мостовая была покрыта тонким слоем песка и между плитами пряталась яркая зелень.

Мы заходили в дома, нас окружали чужие вещи, безмолвные и преданные навеки, залитые синим светом, струившимся сквозь цветные стекла овальных окон. Причудливый орнамент покрывал золотистые стены. Живой волной скользили голубые яркие линии, затем в их бег ненавязчиво вплетались сиреневые эллипсы, кольца, желтые треугольники и зеленые квадраты. Рисунок сужался, темнел, становился пронзительным, ярким и неожиданно разбегался замысловатым узором беспомощных розово-фиолетовых овалов. И постепенно, то накатываясь, то исчезая, в голове начинала звучать тихая и чистая мелодия, послушная изгибам линий, гамме цветов. Каждый дом пел свою песню, мурлыкал, наигрывал, сообщая о сегодняшнем настроении своих хозяев. Сегодняшнем… но какого дня? Какого столетия? Какой вечности?…

Порывами налетал ветер, и тогда по мостовой, словно акробаты, кувыркались послушные бурые листья. Ветер носился по улицам, поднимал пыль и, бросая ее пригоршнями, в хрустальные шары на крышах, тут же затихал, чтобы послушать их призрачное звучание. И вновь срывался и мчал, посвистывая и гудя в узких переулках, замолкал, выносясь на берег древнего канала, и, перепрыгнув его, петлял между изгрызанных временем рыжих холмов.

Иногда ему надоедала эта извечная игра, и он начинал путать Ее волосы, бросая лукаво их мне в лицо, и, обидевшись на наше к нему равнодушие, затаивался и дышал из древних стен и плит неуловимо-изменчивым и временами как будто знакомым запахом молчаливой тайны.

Пришел и прошел день.

В «деревенской гостинице», приготовленный заботливой рукой, нас ждал ужин. Звучала музыка. Три неизвестных инструмента, взволнованно перекликаясь, сплетая голоса, кружа, тоскуя, пели о несбыточном — о любви, о вечности, о тоске, которая летит по вселенной, призывая — где ты любовь, где ты?…

Ее тонкие пальцы лежали у ножки бокала, еле заметно подрагивали, мягкий свет переливался в перламутре ногтей. И все вместе: музыка, белизна затканной гладью скатерти, бледное золото шампанского в бокале и Ее рассеянная красота поднимали во мне уверенность в чудесности нашего будущего и обязательном немыслимом счастье.

Утром, когда я проснулся, то долго не открывал глаза, чтобы еще хоть немного продлить ощущения ночи. Мои мысли бродили где-то в закоулках воспоминаний, они были огромны, и я растворялся в них так окончательно, что долго не мог вернуться.

Открыв наконец глаза, я увидел — на столе в треугольнике солнца, прорывающемся сквозь кружево ставня, сидела бабочка.

Она возвратила меня к реальности и делам. Подойдя к окну, я вздохнул полной грудью — воздух был теплый и сухой.

«Уже позднее утро», — подумал я, ни на секунду не удивившись, почему я один, лишь легкая грусть — воспоминание неповторимого и прекрасного — наполняла мою грудь всю обратную дорогу. И еще жаль было цветок, вечером он был в вазе, но теперь исчез, и мне нигде не удалось отыскать его.

Идя через бескрайний зеленый луг назад к кораблю, я волновался: как в этом однообразном зеленом море найду одно-единственное нужное мне место? Но что-то подсказывало мне — найду. Я знал это не разумом, а чем-то иным, внутри себя, и не задумывался над тем, как разделить все происшедшее на правду и сон. Словно в колдовском танце они слились в одно: бесконечно неправдоподобную и в то же время реальную грезу.