Читаем Фантастика 1981 полностью

Иван Иванович включил все три лампочки своей дешевой люстры, зажег настольную лампу. Потом, сам не зная для чего, сдвинул к стене стол, стулья, свернул коврик. Комната сразу стала просторнее.

Юрию Иванову, который уже обитал в нем, такая перемена декораций понравилась.

«Полки у тебя скучные, — заметил он, оглядывая жилье Корнева глазами его хозяина. — Давай займемся».

Книжные полки в самом деле громоздились весьма примитивно: две спаренные горки, по восемь штук в каждой.

«Разместим елочкой. И красивее, и ниши пригодятся».

— Запросто, — весело согласился Иван Иванович. — Мы с тобой умницы. Мировые ребята.

После реконструкции он жадно попил на кухне воды — разогрелся малость. Пил прямо из крана, вовсе не заботясь о своих «разнесчастных» гландах. Заодно полил цветы, о которых вспоминал чрезвычайно редко. Зуд деятельности — незнакомый, пугающий — все возрастал.

Он вдруг подумал, как славно можно отремонтировать хоромы Анечки, которые, кроме габаритов, уже ничем никого не поражают, и пожалел, что у него нет телефона. Он тут же выложил бы ей эту потрясающую идею. И извинился бы перед Аристархом, то бишь Мишкой Воробьевым. Никакой он не жулик. Наоборот, честнейший малый и с Гоголевым часто цапается, потому как не любит подхалимничать. То, о чем он говорил Ане? Так ведь правду говорил! Надоела ему морда твоя луковая, нытье твое надоело, понял?!

Что-то в комнате все же не вписывалось в замысел Юрия Иванова.

Иван Иванович бросил взгляд. Тот зацепился за угол зеленой продавленной тахты. За дверь ее, постылую! В угол! Однако тахта заупрямилась: те ножки, что от стенки, пробили в линолеуме две дыры и никак не хотели с ними расставаться.

— Сейчас, — пробормотал он, примеряясь. — Сейчас я тебя выкорчую.

Он уже осознал свое отношение к этой невзрачной тахте и убедился, что она гораздо сложнее, чем, например, его отношение к Мишке Воробьеву. Сказать про это чудовище «постылая» — значит ничего не сказать. Тахта наверняка еще помнила Любу, его жену, с которой он развелся пять лет назад. Помнила Любу, значит, помнила ее предательство и неверность. Не ту в прямом смысле слова, а более оскорбительную — неверность ему как человеку, как личности.

«А был ли мальчик?» — грустно улыбнулся Юрий Иванов.

Иван Иванович рванул тахту на себя. Ножки затрещали и сломались.

— Так тебе! — вскричал победно он.

Тахта знала его сны, а значит, знала его муки. Потому что только во сне он был по-настоящему счастлив. Много. раз. Много раз душа его воспаряла над зеленым драпом, будто над огромной, огромнейшей сценой, ион дрожал и пел, предчувствуя приход Джульетты, задыхался от ревности вместе с Отелло и постигал мир глазами короля Лира. Как он играл! Кем он только не был!

Проклятые безвозвратные сны… Каждый раз невидимый зал стонал от восхищения, а он не мог сдержать горестный стон, когда просыпался. Ведь днем или вечером в реальной жизни он опять деревенел, костенел, можно сказать, околевал на сцене.

Разгадав это, Гоголев неизменно поручал ему все роли покойников…

Иван Иванович метнулся на кухню, нашел там тупой туристский топорик и потащил тахту во двор.

Деревянная рамка загрохотала о ступени. Звук этот обрел в ночи особое нахальство: казалось, что сейчас проснется весь дом. Но держать рамку на весу ни Ивану Ивановичу, ни Юрию Иванову никак не удавалось.

«Сейчас Чума выскочит», — подумал он, выволакивая тахту на площадку второго зтажа. Чумой соседи и собственная жена называли мордатого Федьку из четырнадцатой квартиры.

За чугунный прилипчивый нрав, грязный свитер мешком и бешеные мутные глаза — Федька, как говорится, не просыхал.

Чума свирепствовал в их дворе лет пять. Затем его крепко побили его же дружки, Федька поутих и в результате травмы потерял сон. Ивана Ивановича он явно не задирал, но за человека тоже не считал — смотрел всегда глумливо, презрительно, а при встречах бормотал под нос ругательства.

В обычный день (вернее, ночь) Иван Иванович постарался бы побыстрее проскочить опасную зону. Однако Юрий Иванов, чей образ уже прочно занял его мысли и сердце, остановился передохнуть как раз напротив четырнадцатой квартиры.

Клацнул замок.

— Ты што, сдурел, клистир? — прорычал Чума, высовывая в коридор всклокоченную голову. Он включил свет и щурил теперь глаза от беспощадной голой лампочки.

Юрий Иванов переложил топорик в правую руку, а указательным пальцем левой брезгливо зацепил и потянул к себе майку Чумы.

— Я тебе сейчас уши отрублю, — ласково сказал Иванов, а Иван Иванович обомлел от восторга. — Выходи, соседушка!

Федька с перепугу громко икнул, схватился за майку, которая растягивалась будто резиновая: — Че… чего… фулиганишь!

Во дворе в черной проруби неба, между крышами домов лениво кружились светлячки звезд.

Он, играючись, порубил возле песочницы доски, сложил щепки избушкой. Зажег спичку. То, что полчаса назад было тахтой, вспыхнуло охотно и жарко. Огонь встал вровень с лицом.

И тут он понял, что пришла пора прощаться.

«Тебе не больно расставаться? — спросил его Иван Иванович. — Я понимаю, ты увлекся образом, вжился в него. Но ведь это смерть личности».