Раздирая в спешке блокнот, торопясь, он лихорадочно исписывал листы. Он уже знал, какие изменения стоит внести в проект современнейшего дома.

ЛЕОНИД ПАНАСЕНКО

Проходная пешка, или История запредельного человека

Ах, как грустно, когда злые слова разденут, будто ветер дерево, твой мир, и все в нем сожмется и замрет от холода! Как отчаянно человеку, когда горло захлестнет вдруг чужая и наглая правда! Туже петли, безнадежней удушья.

К тому же в ходе постыдного бегства из квартиры Величко Иван Иванович Корнев где-то посеял мохеровый шарф.

Улицей навстречу ему шла густая поземка. Она засыпала проплешины льда, а такси превращала в привидения с однимединственным зеленым глазом на лбу. Снежинки залетали в открытую душу и тихонько там таяли.

Ивану Ивановичу хотелось плакать.

Только в детстве и только мама следила, чтобы он не простуживался. Зная его разнесчастные гланды, она всякий раз повторяла: «Ваня, закрой наконец душу». Но мама умерла, и теперь Ивана Ивановича дважды в год сбивала с ног фолликулярная.

Главреж Гоголев терпеть не мог бюллетенящих артистов. Называл их нетрудовыми элементами, а ему и вовсе обидное прозвище придумал — Ходячая Ангина. Сейчас все шло к третьей фолликулярной — снег в душе уже не таял.

К Анечке Величко они зашли после премьеры как бы случайно. Впрочем, такие «случайности» происходили довольно часто.

Анечка жила в двух шагах от театра, кроме нее, в огромной трехкомнатной квартире обитала подслеповатая бабуся, которая за двадцать минут снабжала всю компанию запеченными в духовке «собаками»: на хлеб кладется листочек любительской колбасы и листочек сыру, сыр затем плавится… К чаю, то бишь портвейну розовому ординарному, «собаки» шли за милую душу.

Квартира Анечки поражала Ивана Ивановича довоенным размахом — высокие потолки, лепные украшения, паркет, — а хозяйка ее умиляла веселым нравом и неизменно добрым к нему отношением. С вечеринок Иван Иванович уходил, как правило, последним, и с некоторых пор наградил себя правом целовать на прощание руку Анечки. Да что там говорить: в начале февраля, когда у Ани отмечали первую роль Оли Кравченко, Иван Иванович прощаться не захотел и руку целовать не стал. Он остался у Ани! Хоть мысленно, но остался, и на другой день переживал и мучился, что все обо всем узнают. Упоительные фантазии будоражили его, будто хмель, золото воображения переплавилось с тусклой медью реальности, и он вполне серьезно удивлялся, как Анечка может оставаться спокойной после всего, что произошло между ними.

И вот пришел этот наглый, трусливый Аристарх и все разрушил.

Ноги Корнева заплетались, видно, от горя, так как выпил он совсем ничего. Автопилот подсознания вел его домой.

«Не надо было заходить на кухню, не надо», — корил он себя, тоскливо поеживаясь от холода. Ну да, он был решителен, искал Анечку. На нем ладно сидела милицейская форма, а бок приятно отяжеляла кобура с бутафорским пистолетом. Он жил еще своей ролью — крошечной, на две фразы, однако финальной и, по мысли Шукшина, суть важной. Как же: только утихли на сцене страсти, только «энергичные люди» уселись за стол, чтобы отметить примирение Аристарха Петровича с этой холеной лошадью Верочкой (луч прожектора уплывает в сторону, как бы случайно ложится на ворованные автопокрышки), и тут как гром с ясного неба, как само воплощение неотвратимости наказания является он, артист Корнев, и говорит свои две фразы, самые сладкие, самые прекрасные на свете фразы: «Всем оставаться на своих местах. Предъявить документы!» «Зачем же тебя, дурак, понесло на кухню?» — мысленно простонал Иван Иванович. Он снова увидел, как бесшумно приоткрывается дверь, а там… Возле плиты стоит его Анечка, а этот подлый жулик Аристарх, то есть Мишка Воробьев, жадно целует ей руку. Именно жадно. И именно целует. Это обстоятельство так поразило Ивана Ивановича, что он не сразу сообразил: свое гнусное занятие Мишка к тому же сочетает с не менее гнусными словами: «Как актер Ваня, конечно, сер, а как личность и вовсе бездарен…» Он обомлел. Он потянулся было к бутафорскому пистолету, затем повернулся, чтобы бежать. «Исчезнуть, умереть!» Его даже качнуло от горя. Левый локоть ушел в дверь кухни. Матовое стекло разлетелось. «Сволочь, — жалобно крикнул он Аристарху. — Ты, подлец, давно в камере должен сидеть…» Выскочил в прихожую, схватил пальто…

Жалость к самому себе пронзила его так, что из глаз брызнули, слезы. Иван Иванович остановился посреди проезжей части дороги, воздел руки и срывающимся голосом прошептал:

— Да, я ничтожество. Господи, убей меня! Или создай заново. Тварь свою…

За снежной замятью не было видно не то что лица господнего, но и неба. К тому же сзади бибикнула машина, и Иван Иванович отскочил на тротуар. Память подсказала ему: монолог, который он только что провoЗглашал, из второго действия «Черных кружев». Иван Иванович устыдился такого явного эпигонства и уже более твердо вошел в свой подъезд.