Читаем Фантастика 1972 полностью

Баржин встретил его в Гипромеде, когда передавал им заказ на разработку портативной модели искусственной почки. А через пару месяцев Чехашвили уже работал во ВНИИППБ. Чехашвили хорошо знал, что как научному работнику ему цена невелика: он был исполнителен, но не было в нем какой-то живинки, “искры научной”, что ли. Зато это был прирожденный первоклассный администратор. И с ним Баржин всегда был спокоен. Он перевалил на Гиго все свои чисто административные заботы, которых у заведующего лабораторией хоть отбавляй. Нужно что-то раздобыть - Чехашвили, узнать - Чехашвили, договориться с кем-то - опять Чехашвили; если бы Баржин сказал ему: “Гиго, к утру мне нужна одноместная “машина времени”, - утром, придя на работу, он наверняка увидел бы у себя в кабинете похожий на велосипед аппарат, поблескивающий хромом и слоновой костью.

Баржинскому заместителю нужна была ученая степень: в отделе кадров Баржину не раз говорили об этом. Но Гиго и слышать не хотел о диссертации.

– Я думаю, Борис Вениаминович, диссертация - это то новое, что ты хочешь и должен сказать. А я - вы сами знаете - ничего особенного нового сказать не могу. Так зачем же увеличивать количество никому не нужных переплетов?…

Но диссертация эта была нужна всей лаборатории хомофеноменологии. И Чехашвили заставили ее написать: и Баржин, и Поздняков вечерами просиживали вместе с Гиго, готовя ее. Наконец он защитился.

– Это был самый гнусный день в моей жизни, - сказал он тогда Баржину.

– Но ваШу диссертацию, Гиго, никак не назовешь ненужной!

– Нет. Но разве ее можно назвать моей?

И в этом был весь Гиго.

Зойка. Вообще-то она, конечно, Зоя Федоровна. Зоя Федоровна Пшебышевская. Но на памяти Баржина ее так называли только дважды, и то оба раза в приказах по институту.

Ее выудил Лешка. Зойке было всего лет двадцать пять, она кончила 157-ю экспериментальную школу, выпускающую программистов. Поступила в ЛИТМО, где и познакомилась с Поздняковым.

А сама преподавала программирование в той же школе. Но потом выяснилось, что для получения диплома нужно работать точно по специальности. И тогда, воспользовавшись случаем, Лешка притащил ее к Баршину.

– Нужен нам программист? - спросил он.

– Нужен, - сказал Баржин. - Гиго только что вышиб где-то последнюю модель “Раздана” и сейчас доругивается с главбухом.

– Вот тебе программист, Боря, - сказал Лешка, подталкивая вперед Зою. - А ты, чадо, не смотри, что я с ним этак фамильярно. Потому как он - начальство. Зовут его Борис Вениаминович, и он совсем не страшный. Уловила?

– Уловила, - сказала Зойка своим опереточным голоском. - А где этот ваш “Раздан”, Борис Вениаминович? Можно мне к нему, а?

Баржин никогда не жалел, что взял ее. О таком программисте можно было трлько мечтать.

Ивин Борис Ильич, в просторечии Боря-бис. Инженер-экспериментатор по призванию, он обладал удивительным талантом чувствовать схему. Рассчитывал он потом. Сперва он сидел, разглядывая ее со всех сторон, щупал своими короткими, толстыми пальцами с обгрызенными ногтями, потом говорил: “Вот здесь, во втором каскаде, что-то не то.

Посмотрим”. И не было случая, чтобы он ошибся. Бывало и похлестче. Борис подходил к вполне исправно работающему энцефалографу, например, и говорил, задумчиво глядя на него: “А ведь полетит сейчас дешифратор, как пить дать!” И - летел. Что это было? Сверхчутье? Бог весть…

Зойка смотрела на него большими глазами и регулярно затаскивала к себе на машину - для профилактики.

С Ивиным тоже было немало хлопот в свое время, когда Баржин решил перетащить его к себе. Дело в том, что Борю-бис угораздило из-за какой-то романтической истории уйти с пятого курса института, да так и не вернуться туда. И Баржину пришлось ходить к Старику и доказывать, что пройти мимо такого человека “больше чем преступление - это ошибка”, как говорил господин де Талейран. И Старик сам объяснялся с начальником отдела кадров… В конце концов Борю-бис оформили младшим.научным сотрудником, хотя это было отнюдь не много для таких золотых рук.

Практически же он руководил второй экспериментальной группой.

Наконец, Перегуд. Он пришел в лабораторию одним из последних, потому что он - испытатель.

Первый в истории лонг-стрессмен.

Еще мальчишкой Герман увлекся парящим полетом. Это был новый, модный в ту пору вид спорта: большой трамплин, вроде лыжного, по которому скользит по рельсам тележка - слайд, выбрасывающая в воздух человека с крыльями, чем-то напоминающими первые планеры Лилиенталя. Крылья раскрываются в момент, когда человек в свободном полете достигает наивысшей точки. А потом начинается парение…

Оцениваются и длительность, и дальность, и изящество полета.