— Ну как, в дорогу? — бодро приветствовал меня бородач, который был главным.

То, что я иду вместе со всеми, считалось само собой разумеющимся.

— Наверное, я останусь, — сказал я и почему-то почувствовал себя виноватым.

— Ребята! Он сошел с ума, — зашумели вокруг. — Он хочет стать Робинзоном!

— Найдите ему остров!

— Нужен Пятница!

— Не нужен, а нужна!

Я пытался объяснить, что хочу дождаться здесь своей группы, которая будет, мол, возвращаться обратно. Меня подняли на смех.

— Ты что, больной? Твоя группа идет по Четвертому маршруту. Это значит, по озерам, потом через Липатове, Свирень и на турбазу.

Это-то они знали точно. Если бы они знали еще, почему именно я хочу остаться здесь!

— Нет, я лучше подожду, — твердил я, сам понимая, как глупо звучит это.

Конечно, остаться мне не дали.

Вместе со всеми я вышел в путь на лесную тропу. Мы шли долго, и я запоминал дорогу. На первом же привале я бежал.

Никогда мне не было так стыдно и так нехорошо.

Весь день я провел на покинутом берегу, глядя в пустое небо.

К вечеру со стороны озера пристали пять лодок., И опять на берегу выросли палатки, а на месте погасшего костра загорелся новый.

Я прожил с ними четыре дня, а когда они собрались уходить, пришла другая группа. Так повторялось несколько раз, пока я не понял, что оставаться здесь бессмысленно. Мои друзья наверху, вероятно, тоже решили, что искать меня безнадежно. За все время я видел диск только один раз. Он прошел на большой высоте и скрылся.

Когда я появился, наконец, на турбазе, там была первая группа, те, кто нашел меня. Не могу сказать, чтобы они были очень приветливы со мной на этот раз. Но я понимал, что они нравы. Только тот, что из газеты, был, казалось, рад мне. Он понимающе кивнул мне и пожал руку. Наверное, напрасно я думал о нем плохо.

В тот же день они уехали, больше я не встречал никого из них.

Сейчас, я живу в Москве. Зарабатываю себе на жизнь тем, что пишу рассказы о том, что мне пришлось повидать и пережить в космосе. Журналы печатают их под рубрикой научной фантастики. Под ней же пойдет, наверное, и то, о чем рассказал я здесь. Но меня занимает сейчас не это. Я надеюсь, что строки эти попадут на глаза кому-нибудь из наших. Я хочу, чтобы там узнали, где я, и помогли мне вернуться.

ВАЛЕНТИНА ЖУРАВЛЕВА

Придет такой день

Не читайте этот рассказ

днем, потому что вас будут отвлекать тысячи назойливых мелочей. Лучше всего читать ночью, когда на столе лежит теплый круг света от лампы и сквозь полуоткрытое окно слышно, как шуршит дождь.

Не читайте этот рассказ,

если вас раздражают исторические и научные неточности. Действительность здесь основательно перемешана с вымыслом. Сведения, которыми я располагала, были так противоречивы, что пришлось выбирать почти наугад. Кое-что я присочинила сама.

Не читайте этот рассказ,

если вы рассчитываете спросить в конце, почему в век кибернетики и космических ракет я вспомнила историю, случившуюся в конце прошлого столетия. Я не смогу ответить. Бывает же так: вы идете по берегу моря — и вдруг замечаете камешек, который надо поднять. Почему надо? Почему именно этот? Пустые вопросы. Вы подбираете камешек, кладете его на ладонь, и вас охватывает непонятное волнение. И вы надолго запоминаете этот день, море и камешек.

Весна 1887 года в Париже была на редкость холодной, и сирень расцвела только шестого мая. Студенты-медики Жерар Десень и Поль Миар пришли к знакомой художнице с ветками только что распустившейся сирени. Возможно, при других обстоятельствах художница и не обратила бы особого внимания на подарок. Но ей, как и всем, надоели холодные ветры и томительные серые дожди.

В этот яркий солнечный день она восприняла сирень как символ победившей весны. Она долго любовалась цветами, а потом сказала, что не существует красок, которые позволили бы правильно передать тончайшую цветовую гамму сирени.

— Смотрите, — сказала она, — я могу взять китайский вермильон, смальтовую синюю и фиолетовый марс. И вот красное в соединении с сине-фиолетовым дает чистый малиновый цвет. Но никаким смешением красок нельзя воспроизвести живую сиреневую гамму. Наверное, нужна какая-то особая краска…

— Очень хорошо! — воскликнул Поль Миар. — Я получу ее в лаборатории. Дайте мне два года.

— Два года? — переспросил Жерар Десень и рассмеялся. — Ты не справишься с этим и за двадцать лет: искусственные краски тусклы и грубы. Они годятся только для того, чтобы малевать вывески. Но за два года я найду растение, из которого можно получить настоящую сиреневую краску.

— Ты нелогичен, Жерар, — возразил Поль. — Вот перед тобой сама сирень, разве ты можешь извлечь из нее сиреневую краску?…

Художница прервала спор. Она объявила, что будет ждать два года. Посмотрим, кто окажется прав, сказала она. А пока, в такой сверкающий весенний день, не лучше ли пойти к набережной?

Я не знаю имени художницы.