Читаем Фантастика 1968 полностью

Такое же полное овладение окружающей средой достигнуто жителями планеты Кимон (К. Саймак, «Кимон»), но достигнуто эволюционным путем, без вмешательства извне. И опять автор высказывает догадку, что секрет здесь — в глубоком знании этой среды и умении пользоваться своими возможностями.

Дело здесь не только в уме.

Возможно, здесь важнее философия — она подсказывает, как лучше использовать ум, который уже есть у человека, она дает возможность понимать и правильно оценивать человеческие достоинства, она учит, как должен действовать человек в своих взаимоотношениях со вселенной» [40] (разрядка моя. — Т.Ч.).

А Ван-Вогт в рассказе «Чудовище» говорит уже о земном человечестве, отказавшемся от машин, научившемся перемещаться в пространстве без помощи механизмов, управляющем внутриядерными процессами только силою мысли.

М. Анчаров предполагает, что в грядущем человечество достигнет такой гармонии с миром, что «будет в состоянии охватить сущность необходимых для него явлений…

Нас ожидает скачок в мышлении. Человек будет понимать сущность явлений без анализа. Простым созерцанием. Законы будут отпечатываться в мозгу, как на фотопластинке» [41].

Итак, непосредственное общение с природой. Значит ли это, что техника воспринимается как некая помеха? Вовсе нет. Эта проблема куда сложнее, и фантасты рассматривают ее с разных сторон.

Иногда они с горечью сознают, что мир, воспринимаемый с помощью приборов, разлагается на составляющие и ни один прибор не в состоянии дать общую, целостную картину мира, а мы можем познавать его только с их помощью, и потому «за последние десятилетия мы чересчур привыкли смотреть на мир… через эти очки» (приборы. — Т.Ч.), — пишет Д.Биленкин.

Герои его рассказа — члены первой экспедиции на Меркурий — сталкиваются там с явлениями, недоступными не только непосредственному восприятию, но и приборам. В космосе, в новой, неземной среде человеку изменили осязание, обоняние, слух. Меркурий показал, что и зрение далеко не всемогуще. Что же остается? Только одно — создавать новые еще более сложные приборы и смотреть на мир их глазами: «Мы идем все дальше и дальше по пути вынужденного отказа от непосредственного восприятия макромира (микромир такому восприятию вообще недоступен. — Т.Ч.)… Но даже обыкновенное оконное стекло влияет на наш эмоциональный контакт с внешним миром. А уже полный отказ от непосредственной связи с окружающим… Опасно ли это? Не думаю. Объективно процесс направлен на обогащение и расширение человеческого «я» [42].

Д.Биленкин останавливается на полуслове, не доводит рассуждение до конца, оставляя читателя перед этим противоречием: вынужденный отказ от непосредственного общения с природой, как всякий отказ, в чем-то должен ущемить, обеднить человека, но автор вполне резонно замечает, что, несмотря на это, происходит «расширение и обогащение человеческого «я», — именно «человеческого «я», это не простая оговорка, ибо дело здесь не в механическом накоплении знаний. Как же примирить это противоречие? Ясно, что не простым отказом от техники, — об этом речи быть не может.

Интересную попытку ответить на этот вопрос делают Е.Войскунский и И.Лукодьянов в рассказе «И увидел остальное…». Один из героев рассказа получает способность непосредственно ощущать силовые поля, благодаря чему он выводит космический корабль из ловушки Юпитера, когда отказали все приборы и корабль «ослеп» и «оглох». И эта способность не была дарована природой. Герой сам создает ее — правда, бессознательно, — манипулируя с прибором, который он сконструировал. В рассказе есть любопытный диалог. Бионик Резницкий пытается объяснить новые способности Заостровцева восстановлением какого-то утраченного инстинкта. Его перебивает собеседник: «…Инстинкт тут ни при чем! Здесь что-то новое. Качественно новое. Вы провозглашаете анафему приборам, а ведь то, что случилось с Володей, — результат воздействия прибора».

Развитие техники должно привести к такому изменению человека, что он сможет отказаться от техники. Поэтому и техника рассматривается не как простой посредник в общении с природой, но как активная, хотя и искусственно созданная среда, изменяющая самого человека.

И все же главной остается естественная, природная среда, ибо даже техника необходима человеку прежде всего для познания этой природной среды. Она в первую очередь диктует свои условия, она заставляет человека создавать технику, от нее же в основном идут и возможные изменения самого человека.

Вполне понятно, что человек, перед которым «открылось пространство Лобачевского как реальность, как быт» [43] будет не просто духовно богаче современного человека — он будет иным. Каким?

Пока об этом сказать трудно. Трудно прежде всего потому, что среда, природная среда, в окружении которой фантасты пытаются представить себе человека будущего, во многом еще гипотетична. Кроме того, свойства ее не могут быть познаны художником самостоятельно, ибо в его распоряжении только визуальное наблюдение.