Первым сдался я. Сдался или просто просветление пришло, не знаю. Собрал винтики и пружинки полуразобранного аппарата-посредника и разбудил коллегу. Он проснулся недовольный, пожалуй, рассерженный.

— Кажется, я недоспал свое, — холодно сказал он, поворачиваясь на другой бок, — делайте ради бога свое дело, а я свое дело знаю.

Я помолчал, собираясь с мыслями, а потом начал говорить как можно убедительнее, чтобы ни одно слово не пропало даром.

— Ни меня, ни вас не может удовлетворить создавшаяся ситуация. Как человек науки, вы должны понимать.

— Да, да, да, человек науки! — не выдержал он. — И не хочу быть чем-нибудь другим. И не уговаривайте…

— И не уговариваю! — тут уж разозлился и я. — Не уговариваю, но горжусь! Горжусь тем, что создал вас. Ведь мы доказали, что любой, может быть даже просто дурак, способен стать другим, захоти он этого. Мозг любого открыт, открыт для просветления.

Искренний, взволнованный тон моих слов, кажется, подействовал на напарника. Он стоял рядом с аппаратом, бодрый, подтянутый, а я говорил и говорил.

— Значит, принципиальная возможность отделиться и жить собственной жизнью ученого существует, вы думаете?

— Несомненно, — твердо сказал я, — прямо сейчас мы садимся и разрабатываем решение хотя бы в общих чертах…

С тех пор прошло достаточно времени, чтобы я мог все оценить и взвесить, прежде чем выступить с открытым рассказом об эксперименте, который некоторые назовут, чего доброго, фантастическим. Мой первый напарник по-прежнему бодр и энергичен, люди науки с удовольствием знакомятся с его последними разработками, журналисты иногда берут интервью. Ни он, ни я не боимся за свое будущее. Аппарат-посредник, в корне переделанный нами, сообщил ему заряд умственной энергии, которого хватит на две жизни. Одновременно и я был целиком очищен от паразитических помех..

Ошибки прошлого были учтены, все последующие напарники прошли через аппарат без треволнений, без психологических драм. Они отпочковались от меня, полные творческих идей, смелых замыслов. Одни пошли в технику, другие занялись сугубо теоретическими дисциплинами, даже один скрипач затесался непонятным образом в эту компанию. Доктора наук, эрудиты — они знают о многом, и когда мы сталкиваемся на улицах, то раскланиваемся, подолгу стоим, рассказывая о последних достижениях наук. А иногда запросто собираемся компанией — все свои. Вот уж где можно понаслышаться всякой всячины! Любят они все послушать и историю о моем первом эксперименте. Когда просят, достаю старый будильник, говорю:

— Вот с него все и началось. Плохо будил…

И. ВАРШАВСКИЙ

НОВОЕ О ХОЛМСЕ

Лондонское воскресенье всегда полно скуки, но если к этому добавляется дождь, то оно становится невыносимым.

Мы с Холмсом коротали воскресный день в нашей квартире на Бейкер-стрит. Великий сыщик смотрел в окно, барабаня своими тонкими длинными пальцами по стеклу. Большой палец, несмотря на все мои старания, сгибался у него медленней остальных.

Наконец он прервал затянувшееся молчание.

— Не раздумывали ли вы, Ватсон, насчет неравноценности человеческих потерь?

— Я не вполне вас понимаю, Холмс.

— Сейчас я это поясню. Когда человек теряет волосы, то он их просто потерял. Когда человек теряет шляпу, то он теряет стоимость двух шляп, так как одну он потерял, а другую должен купить. Когда человек теряет глаз, то неизвестно, потерял ли он что-нибудь: ведь одним глазом он видит у всех людей два глаза, а они, имея два глаза, видят у него только один. Когда человек теряет разум, то чаще всего он потерял то, чего не имел. Когда человек теряет уверенность в себе, то… Впрочем, сейчас мы, кажется, увидим человека, потерявшего все, что я перечислил. Вот он звонит в нашу дверь!

Через минуту в комнату вошел тучный лысый человек без шляпы, вытирая носовым платком капли дождя с круглой головы. Левый глаз у него был скрыт черной повязкой. Весь его вид выражал полную растерянность.

Холмс церемонно ему поклонился.

— Если я не ошибаюсь, то имею честь видеть у себя герцога Монморанси? — спросил он с очаровательной изысканностью.

— Разве вы меня знаете, мистер Холмс?! — спросил изумленный толстяк.

Холмс протянул руку к полке и достал книгу в черном коленкоровом переплете.

— Вот здесь, ваша светлость, моя скромная работа по переписи всех родовых перстней. Я не был бы сыщиком, если бы с первого взгляда не узнал знаменитый перстень Монморанси. Итак, чем я могу быть вам полезен? Можете не стесняться моего друга и говорить обо всем вполне откровенно.

Некоторое время герцог колебался, по-видимому не зная, с чего начать.

— Речь идет о моей чести, мистер Холмс, — сказал он, с трудом подбирая слова. — Дело очень деликатное. У меня сбежала жена. По некоторым соображениям я не могу обратиться в полицию. Умоляю вас помочь мне! Верьте, что мною руководит нечто большее, чем ревность или ущемленное самолюбие. Дело может принять очень неприятный оборот с политической точки зрения.

По блеску полузакрытых глаз Холмса я понял, что все это его очень интересует.