Однако третью попытку мы совершили уже через сутки.

…Я восседал посреди огромного богато обставленного зала на троне, отягощенный золотой шапкой и увесистой палкой с головой кота в качестве набалдашника, которую зачем-то вынужден был держать в правой руке. Трон представлял собой громоздкое, неудобное кресло, вдобавок установленное на верхушке крутой лестницы, отдаленно напоминавшей Потемкинскую. У подножия толпились, переговариваясь, какие-то хмыри в пестрых халатах — наверно, придворные. Едва я успел чуть освоиться и преодолеть головокружение, как ниоткуда появилась не приделанная ни к чему пятерня, сжимавшая малярную кисть, краска с которой пачкала пол — мозаичный, кстати, должно быть, чертовски дорогой. «Мене, текел, упарсин», — начертал недоделанный в прямом смысле слова художник и исчез, как мыльный пузырь. «Пришел, увидел, победил, — автоматически перевел я и вяло подумал: При чем тут это?» Один из придворных тем временем вскарабкался по ступенькам и раболепно облобызал мне левую туфлю.

— Владыка, — забормотал он, часто кланяясь и одновременно пытаясь не скатиться по лестнице и не расшибить лоб; пару раз он, однако, чувствительно приложился, — великий фараон, так к тебе опять Мозес и с ним эти… мужи израильские. Без жен.

— Хотят чего-нибудь?

— Да все того же. Ведут себя вызывающе, грозятся.

— Ладно, проси.

К подножию подвели пятерых спортивного вида мужиков семитской внешности. Главный, держа в руках бубен, вышел вперед.

— Чего вам нужно, служивые? — спросил я. Кажется, с лексикой напутал.

Мозес вместо ответа взлохматил волосы, подпрыгнул и, ритмично ударяя в бубен, высоким баритоном затянул:

— Let my people go…

— Почему нет синхронного перевода? — сурово поинтересовался я у, видимо, первого министра, который пока что остался тут же, у трона.

Тот растерянно пожал плечами и сгорбился, ожидая репрессий.

— Ладно, пока прощаю. Но смотри у меня.

Тем временем предводитель евреев, повторив свою фразу раз пять, замолк с открытым ртом. Наверно, дальше еще не сочинил. Выдержав для приличия паузу около минуты, я произнес максимально благосклонным тоном:

— Ну, раз вам больше нечего сказать…

— Нет, фараон, — прервал меня грубый Мозес; сразу было заметно, что воспитывался он не во дворце. — Я тебя просил как человека? Просил. Предупреждал? И это было.

Палку в змею превращал? Само собой. Семь казней египетских обещал? Конечно. Я посулил — Саваоф сделал. Так что ж ты, зараза, нас в Тель-Авив не отпускаешь, на историческую, блин, родину? У тебя ж отказников накопилось уже шестьсот тысяч одних мужчин, не считая женщин и детей. Ну, как ты с нами, так и мы с тобой. Сейчас ты тоже окажешься там, где тебе не понравится.

Он быстро-быстро завертелся, стуча в бубен и бормоча. Борода так и мелькала. Я и опомниться не успел, как оказался на огромной высоте в когтях гигантской птицы. Пташка, к счастью, уже снижалась.

На земле, едва отдышавшись, я попытался установить с владелицей прямые человеческие контакты.

— Синьора, — вежливо обратился я к ней, — по-моему, я вас знаю. Вы — птица Рух. Вы живете на Мадагаскаре и употребляете в пищу живых слонов.

— Ошибаешься, — ядовито возразило суперпернатое. — Меня зовут Фарфич'д и питаюсь я червями. Правда, очень большими. Так что есть я тебя не буду. Я тебя обменяю. Взаимовыгодно. Кстати, я самец.

И оно вновь потащило меня по воздуху в направлении темневшего на горизонте леса — видимо, к месту торга. Крепко зажатый когтями Фарфич'да, я даже не мог кричать и протестовал внутренне.

Покупателями оказались два молчаливых небритых субъекта, размерами немного уступавшие моей птичке. Кажется, я обошелся им недорого: в какую-то мелочишку из столовой утвари, причем серебряной. Интересно, зачем она ей? То есть ему.

— Господа, — сказал я, оставшись с новыми хозяевами один на два, — надеюсь, вы будете хорошо со мной обращаться? Учтите: я — бывший египетский фараон. За меня вам, наверно, дадут хороший выкуп.

— А нам без разницы, — заявил один из этих субъектов. — Мы — ребята простые. Гоблины, слыхал? Мы — за мир без аннексий и контрибуций. И выкупов. Анархия — мать порядка, понял, нет? Так что мы не будем на тебе гешефт делать, как буржуи какие-нибудь. Мы тобой поужинаем. Или позавтракаем. Но скорее всего поужинаем, очень уж жрать хочется. Так что не обижайся, брат.

Пожалуй, отсюда пора было сматываться, и побыстрее. Я набрал воздуха в легкие и во всю мочь заорал:

— Саня, проснись!

Ничего не изменилось. Меня засунули в мешок, закинули на плечо (по-моему, каменное; по крайней мере, я все себе отшиб) и потащили куда-то. Пока меня подбрасывало и — что гораздо хуже — опускало на каждой кочке, я кричал, кричал одно и то же:

— Проснись, Саша!

Я не мог прекратить, хотя уже все понял. Это же сказка, черт возьми, сказка, сказка. А какой главный сказочный закон? Третий раз — он всегда последний. Окончательный. Но этого не может быть. Не должно быть. Не имеет права быть.

Саня, спаси меня! Проснись, Са-а-ня-а-а-а!..

О всех усталых в чужом краю…

Из тетрадей лейтенанта Максимова