У себя он оставлял только тех, кому идти куда-либо было бесполезно. Это были люди, отчаянно и безнадежно влюбленные в театр. Безнадежно — потому что одной влюбленности мало. Нужен талант.

— Ты какую свою роль считаешь лучшей?

— Роланда, наверно.

— Помнишь хорошо?

— Конечно!

— Прочитай мне реплику к страже. Начисто.

— Нам же запретили репетировать самим…

— Ничего, один раз можно. Прочитай.

Я встал, чтобы открыть дыхание, и начал читать:

— Я не привык думать, что мне есть за что умирать, потому что, оставаясь живым, я могу принести больше добра…

И замолчал. Слова звучали картонно и неискренне. И чем старательнее я пытался интонировать, тем хуже получалось.

«Молодой человек, ведь есть столько хороших профессий, даже сейчас. Займитесь чем-нибудь другим. Все-таки к каждому делу нужна склонность, предрасположенность. А у вас совсем, ну совсем нет таланта…»

«Это не панацея, но если вы действительно настолько хотите играть… По крайней мере, если все получится, вы будете на сцене».

— Он — как кукловод. Представь себе тряпочного Арлекина ростом с твой локоть, который отчаянно хочет играть. Но не может — он бессилен, пока кто-нибудь не возьмется за ниточки. Савешников наполняет нас, когда мы выходим на сцену. И играет нами. А все, чем мы можем ему помочь, — до автоматизма вызубрить, куда идти и что говорить. Остальное он сделает за нас. Нет, не за нас. Для нас. Мы все мечтаем играть на сцене. И он дает нам эту возможность…

— Значит, я сам… — медленно выговорил я.

— Ты сам — полная бездарность, — сочувственно и безжалостно сказала Антонина. — Как и все мы. И я. И Малькин. И Тяглов. И Поных.

— И Поных?

— Конечно. Ты не понял, почему он работает, сидя возле Савешникова? Тот же механизм. Без Савешникова Поных не увидит ни одной мизансцены и не свяжет двух слов. Сам он может только дрессировать нас на «черновых прогонах».

Вот как! Значит, мы все… Кукловод! Невропаст хренов! Гапитник! Я думал, что это я, я сам, что я смог… Сумел… А он…

— Он обокрал меня, — сказал я, сжимая кулаки.

— Нет. — Антонина убежденно помотала головой. — Он сделал тебя богатым. Он вкладывает в нас всего себя. Каждый спектакль, каждую репетицию. И это обходится ему все дороже…

Самопожертвование «кукловода» не утешало. Я ушел от нее в бешенстве и отчаянии.

Мама вернулась через неделю. Обнаружив меня в обычном для последних дней виде — в трениках, лежащего поверх незастеленной кровати и с пультом телевизора в руке, — она всполошилась, отчего мгновенно сделалась необыкновенно суетливой и заботливой. Безошибочно воззвав к моему сыновнему долгу, брезгливости и возможным перспективам, она получила меня за обеденный стол выбритым и прилично одетым.

— Не расстраивайся, не расстраивайся, — ворковала она, подкладывая мне свежеслепленные тефтельки. — Лучше даже, что все это сейчас кончилось. Поработай ты с ним годика три, потом сам бы уже ничего не мог, мне психологи говорили…

— Ну откуда твои психологи знают, мам?

— От меня, я им рассказала…

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, Димочка, знаю… Я вашего Савешникова уже почти десять лет знаю… Он со своими завиральными идеями сперва к нам пришел…

— Знаешь, мам… идеи, может, и завиральные, но вот я в его спектаклях играл. И у меня получалось.

Мама отмахнулась.

— Да ты слушай больше, что тебе его бездари напоют. И критики тоже… Обрадовались — ах, у примы наследничек вырос… Какая тема!.. А театр ваш все равно скоро закроют — Савешникова переведут куда-нибудь в администраторы, а театр закроют… Он ведь в неблагонадежных значится после «Оправдания». Сначала вроде пронесло, а теперь один господин из администрации на «Похороны шута» крепко обиделся… И правильно, потому что думать надо…

Вот как… Закроют… Ну и ладно, мне-то что. Я все равно оттуда уже ушел…

Я отодвинул тарелку и встал.

— Ладно, мам… Спасибо. Пойду полежу…

Лежать мне на самом деле не хотелось, а от телевизора я за эти дни уже отупел. Но сидеть и слушать ее тоже не хотелось. Просто Савешников это Савешников. А мама это мама.

А на следующее утро начался содом. Меня подняли звонком из секретариата универа. Им не хватало справки из поликлиники. Я спросонья пообещал принести, а потом сообразил, что ни в какой универ документы не отвозил. Тем более что уже шел сентябрь, до начала лекций оставались считаные дни.

— Ма-а-ам!

Естественно, это подсуетилась мама. Когда успела?! Она сообщила, что сейчас мне надо бежать за справкой, а после обеда придет репетитор…

Я возмутился. Впустую.

— Но теперь ты никак не завязан с работой и спокойно можешь начать учиться с этого года!..

Вот честное слово, ничего более надежного, чтобы я встал на дыбы, она даже придумать не могла. Ушел я, хлопнув дверью.

3

Я бродил по улицам долго, все пытаясь свыкнуться с мыслью о том, что надежды для меня нет. Буду кем-то другим. Все равно кем. Экономистом, менеджером… А может, стану театральным критиком. Буду писать: «С этой сложной ролью прекрасно справился Иван Иванов, молодой, подающий надежды актер…»

…Ноги сами вынесли меня к ДК энергетиков. Честное слово, сами. Рассудок в этом никакого участия не принимал.