Читаем FANтастика полностью

— Строить мизансцены по Обухову мне надоело, я попробовал сделать динамичнее, как у Лобанова, но это тоже не то… Если мы сегодня с тобой закончим экспликацию, то вечером я еще подумаю, но мне кажется, надо что-то новое, как мы еще не делали…

— Я понял, Вова. Давай третье действие с начала, — хрипловато перебил его Савешников.

Владимир Палыч кивнул и принялся что-то строчить в толстой тетрадке с надписью «Телефонный справочник. Трагедия-буфф langue poissarde в пяти действиях. Экспликация». Савешников молчал.

— Вымарки по второму действию принимаем? — спросил Поных, не отрываясь от тетрадки.

— Да, — почти шепотом ответил Савешников.

— Тогда так… И вот так… — И Владимир Палыч опять с головой ушел в текст.

Я с замиранием смотрел, как творят великие. Культовым режиссером Поных не становился исключительно потому, что все ниши для культовых были определены и распределены давно, и режиссеру мелкого театра там не было места. Но вот, например, читать лекции его приглашали регулярно. Правда, все больше за границу, что опять же делало ситуацию неоднозначной. Впрочем, Поных все равно всегда отказывался. Я не понимал почему.

Владимир Палыч вдруг замер и, подняв голову, внимательно посмотрел на Савешникова. Тот лежал, чуть приоткрыв рот и закрыв глаза.

— Андрей! — позвал Поных.

Савешников не отозвался. Я вскочил.

— Зови врача, — быстро сказал мне режиссер.

Я не успел выскочить из палаты, в дверях появилась Антонина, а за ней — медсестра. Нас вытолкали в коридор, Владимир Палыч сразу ушел, а мы с Антониной остались ждать. Она нервно курила одну за другой сигареты, хороня окурки в огромной кадке с пальмой. Я тихо ругался себе под нос на Владимира Палыча, который зачем-то приперся работать в палату к больному и за несколько часов снова довел его до обморока. Вдруг Антонина развернулась ко мне.

— Черт, ты же действительно ничего не знаешь. А я-то удивляюсь… Знаешь что, Дим, приезжай ко мне завтра. Я тебе объясню все…

Я не понимал, что такого мне нужно объяснять, но съездить в гости к Антонине был совершенно не прочь. На этом мы с ней и распрощались.

Я и раньше замечал, что вне сцены Антонина двигается и говорит совершенно иначе, чем на сцене. Об остальных, впрочем, можно было сказать то же самое. Сейчас это было особенно очевидно — в джинсах и футболке она сновала по кухне, то и дело задевая бедрами углы стола.

— Скажи мне, Дим, ты раньше где-нибудь играл?

Я отвлекся от рассматривания.

— Нет. Только пытался поступить в театральный…

— И как?

— Никак. Не взяли, на творческом конкурсе срезали.

— И тебя не насторожило, что у Савешникова ты заиграл сразу?

— Просто Поных режиссер от Бога…

Антонина села напротив меня и прямо посмотрела в лицо.

— Поных такой же режиссер, как мы с тобой актеры. Графоман без капли таланта.

Я от неожиданности замолчал. Как это, Поных — графоман? А потом осознал ее фразу целиком и наконец растерянно выдавил из себя:

— В смысле?..

И тогда она рассказала мне историю Театра имени Сулержицкого.

Впервые Савешников пришел в Госкомтеатр восемь лет назад. Его пустили на генеральную репетицию «Долгой жизни» Херманиса, где сразу же разразился скандал. Сути этого скандала никто не знает, известно только, что участвовала в нем сама великая Анна П., а Савешников в результате стал в театральном мире персоной нон-грата.

Савешников понял, что заходить надо с другой стороны. Второй раз он возник через несколько месяцев в качестве помрежа заводского самодеятельного театра при ДК энергетиков. Из которого за полгода, почти полностью сменив состав, сделал Театр имени Сулержицкого. Первым их спектаклем был «1985» Далоша — продолжение знаменитой оруэлловской антиутопии, — и это был фурор.

Власти мгновенно записали Савешникова в благонадежные, ибо так зло и талантливо высмеять «освободителей» надо было уметь. Не восстановили они еще старую школу цензуры. Диссиденты передавали друг другу видеозапись «1985» и восхищались смелостью критики режима. Савешников от попыток навязать спектаклю политический контекст открещивался изо всех сил и поставил следом две совершенно безобидных мелодрамы: «Крыши Парижа» и «Вечер для капитана». Режиссером последней выступил уже Владимир Поных.

Как Савешников его выкопал, было непонятно. До того момента врача областного ветеринарного центра Поныха знали (и считали наказанием божьим) в основном редакторы «толстых» журналов, в которых он годами обивал пороги. Его бездарность могла соперничать только с его же плодовитостью. Переквалифицировавшись в режиссеры, бывший графоман засиял: первая тройка поставленных им спектаклей (кроме «Капитана» там был «Москательщик на покое», а третий Антонина не помнила) вызвала ажиотаж.

Актерская команда собралась не сразу. Всем, кому мог, Савешников выписывал рекомендации на перевод в другие, лучшие театры. Оказывается, здесь, в Театре имени Сулержицкого, начинали пять лет назад Назаров, Скородчинский и Гольдина — сейчас они все играли в Чеховском. Еще с полдюжины «выкормышей» Савешникова, чьи имена я слышал, блистали по менее крупным сценам.